УКР РУС
Добавить в избранное Домой  Контакты  Карта сайта 
  • Изучение испанского языка по Скайпу
  • Объявления
  • Фотографии Испании
  • Словарь
  • Форум
  • Туризм в Испании
  • На форуме
  • Cдам квартиру в Барселоне. [clasesencasa, 19:37]
  • особенности съема квартиры в Испании [clasesencasa, 19:27]
  • снять квартиру в Барселоне и окрестностях [clasesencasa, 19:35]
  • Вибори Президента України 2014 [bombero, 01:03]
  • встречу,доставлю в аэропорт Барселоны, Жироны. [viv, 09:03]
  • Сдаю виллу с видом на море на Коста Брава, Испания [viv, 09:42]
  • Индивидуальный отдых в Барселоне . [artabash125, 13:54]
  • Пользовательского поиска

    Грифон XVI

    Английскому суденышку понадобилось несколько дней, чтобы добраться до Галисии. Из-за сильного юго-западного ветра пришлось идти в бейдевинд и несколько отклониться от курса, отчего они пристали к берегу не в Ла-Корунье, как первоначально предполагалось, а в Рибадео. Когда они подходили к берегу, в ноздри Посланцу ударил резкий запах водорослей - аромат, не похожий ни на какие другие существующие в мире морские запахи. Лежа на койке, объятый дремотой, он размышлял о быстротечности собственной жизни, о хрупкости бытия, о тщетности своих трудов, о многоликости своей превратной судьбы - и вдруг ощутил запах водорослей, который взбудоражил его, заставил подняться на палубу и, свесившись с правого борта, глубоко вдохнуть воздух, будто содрогнувшись в рыдании.

    Юго-западный ветер оказался настоящей удачей: если бы они пристали в Ла-Корунье, то, несомненно, был бы приведен в исполнение указ Филиппа, согласно которому налагался арест на все британские суда, оказавшиеся в испанских водах, и Посланец попал бы в весьма трудное положение. Здесь же, в Рибадео, этот указ не исполняется, как не исполняется он и во многих других местах Галисии, и в большинстве портов.

    Едва они подходят к берегу и наступает ночь, Посланец садится в шлюпку и достигает суши вдали от пристани. Эту ночь он проводит под открытым небом, в лесной тиши, примостившись в огромном дупле старого величественного каштана, под сенью его раскидистой кроны.

    Он встает на рассвете и направляется в глубь страны, в древний епископский город Мондоньедо. Он идет весь день, стараясь держаться подальше от проезжих дорог, но и не очень-то удаляясь от них, отходя в сторону лишь ненадолго, как бы в поисках более короткого пути, найти который ему так и не удается; все это превращается в своего рода игру, которая уже ему самому начинает казаться смешной, и он задумывается над своим поведением. Не стал ли он ошибаться чаще, чем это допустимо? Сейчас его задача - отойти как можно дальше от берега, чтобы никто не смог его узнать. Нужно дойти до Мондоньедо и там попросить лошадь, чтобы добраться до Компостелы.

    В Мондоньедо. на площади перед собором, он входит в аптеку, что расположена слева, и находит друзей, которые готовы помочь ему, не требуя никаких объяснений. Там он спокойно проводит ночь. Рано поутру его уже ждет оседланная лошадь, на которой он отправляется в Компостелу. Его снабжают также и провиантом.

    ***

    Уже в сумерках он въезжает в Компостелу через врата Скорби и спешивается у дверей конюшни, откуда раздается ржание его верной кобылы. "Видно, Лоуренсо уже здесь", - говорит он себе, и перед его глазами смутно возникает образ Симоны. Он открывает дверь конюшни, вводит туда лошадь, на которой приехал, ставит ее в стойло и, даже не расседлав ее, подходит к кобыле, призывно ржущей ему навстречу, и гладит ее по холке. Он обнимает ее, целует в загривок, говорит с ней, проводит рукой по хребту и ласково похлопывает по крупу. Лошадь не забыла его, она трется о хозяина, а он говорит ей нежные слова, какие обычно говорят ребенку, баюкая его в колыбели. Посланец привычно наклоняется посмотреть, хорошо ли она подкована. Либо на ней давно не выезжали, либо ее недавно подковали.

    Наконец он снимает с другой кобылы седло, не переставая говорить, будто знакомя лошадей друг с другом; в какой-то миг ему кажется, что не следует оставлять обеих лошадей в одной конюшне, но потом он ограничивается тем, что устраивает им разные кормушки; после чего, открыв дверь в дровяной сарай, он поднимается в свое жилище, пройдя через комнаты слуг. С одним из них он сталкивается в дверях, и тот сначала хочет грубо остановить его, приняв за чужого, но затем, узнав, испуганно приветствует. Посланец держится хмуро и замкнуто, надеясь таким образом избежать излишних расспросов, ненужных признаний и чрезмерной доверительности.

    • Мы думали, Вы приедете на похороны дона Лоуренсо, - говорит слуга, уступая ему дорогу.
    • Это от меня не зависело, - оцепенев от неожиданности, ошеломленный известием, только и успевает он сказать. Затем продолжает свой путь вверх по лестнице; он думает, что ему нужно вести себя более естественно, иначе, чем он ведет себя сейчас, но он боится, что такое его новое поведение даст повод для вопросов, на которые он не сможет ответить из-за навалившейся на него усталости.

    К счастью, в его комнатах царят чистота и порядок. Ощущение привычного уюта, охватившее его, как нельзя кстати: оно поможет ему обрести необходимое спокойствие духа; он берет колокольчик и встряхивает его; колокольчик отзывается таким веселым перезвоном, что Посланец вздрагивает. Поднимается служанка, которую он просит принести бумагу и письменные принадлежности, а также согреть на огне воду, поскольку он хочет помыться в деревянной бадье, которую специально для этого держат в доме.

    Пока вода закипает, он садится написать записку Симоне. Это очень короткая, лаконичная записка: "Я только что приехал и узнал о том, что упокоилась в мире душа дона Лоуренсо. Приношу свои соболезнования. Царствие ему Небесное". Он подписывает письмо, поставив внизу Пресвитер, и вновь звонит в колокольчик. Поднимается другой слуга, и он отдает ему записку, не позабыв сделать необходимые распоряжения:

    • Прежде пойди в дом к Декану и спроси, сможет ли он меня принять; после иди в дом дона Лоуренсо, да упокоится с миром душа его, и отдай это соболезнование, чтобы его передали донье Симоне.

    Слуга смотрит на него с таким видом, будто он что-то знает, будто давая понять, что достоин доверия, но Посланец молчит. Он сам толком не знает почему, но - молчит. Ему известно, что за стеной живет Китерия, состоящая в браке с неким Перейрой, плотником, та самая, которую его коллега Очоа привез из поездки в Туй; она не только делит с Инквизитором хлеб и постель, но часто проводит в соседнем зале заседания Суда Святой Инквизиции. Бедняжке, наверное, скучно, но она идет туда в пику своему любителю выпить, а еще дабы осуществлять Божий Промыслы, что, видно, ей ведомы. Да и сам несчастный, безвременно ушедший Лоуренсо принял таинство священства, уже пройдя через таинство брака и не успев овдоветь, и сожительствовал с женой и со служанками, и соседи не очень-то злословили по этому поводу, возможно, потому, что после Тридентского собора прошло совсем немного времени и принятые и утвержденные там декреты о таинствах были еще слишком недавними для того, чтобы их безоговорочно и окончательно приняли. Здесь еще не смотрели косо на плотские отношения между свободными мужчиной и женщиной; а она теперь вдова, и посему непонятно, к чему все эти меры предосторожности; и все же он принимает их. Возможно, далее больше, чем следует.

    Наконец он моется и надевает чистую одежду. Когда Посланец уже одет и готов выйти, появляется слуга: поручения выполнены.

    • Господин Декан говорит, что он ждет Вас к ужину. Записку я передал одной из служанок вдовы дона Лоуренсо.

    Глядя в окно, в котором отражается последний отблеск дневного света, Посланец спрашивает:

    • Ответа не было?
    • Нет, сеньор, не было. Но Вы и не просили меня ждать его.
    • Да, это так.

    Дом Декана расположен в самом начале улицы Вильяр, во дворце Монрой, так что оттуда довольно хорошо можно разглядеть фасад Платериас. Посланца уже ждут Декан и его старый друг, лекарь из Королевского госпиталя, а также другие люди - некоторых из них он знает, о других не имеет ни малейшего представления, и среди такого количества людей вполне может оказаться предатель. Посланец убежден: чем меньше людей его слушают, тем лучше, поэтому он будет говорить сдержанно, не особенно распространяясь о своей поездке, о том, действительно ли она состоялась и чем закончилась. Он боится. Обостренное чувство опасности, осторожность, инстинкт самосохранения не позволят ему выразить все, что у него на сердце. Войдя, он сразу почувствовал, как не хватает ему здесь светловолосого, улыбающегося, такого простодушного на вид каноника, ставшего ему другом. Разговаривая, он пытается понять охватившую его тоску, вызванную, видимо, тем, что он прожил жизнь, так плохо используя богатство предоставляемых ею возможностей. Дела сменяли друг друга с головокружительной быстротой, не позволяя ему сделать передышку, предаться спокойным размышлениям, насладиться дружеским общением. Его жизнь - это непрерывное действие, действие и еще раз действие, но, как бы оно тебя ни захватывало, нужно уметь вовремя остановиться и не лишать себя роскоши общения с такими людьми, как Лоуренсо.

    Верно, что бурная деятельность, приключения тоже обогащают жизнь; но верно и то, что обстоятельная беседа во время вечерней прогулки, когда на землю спускаются сумерки, или у камина, от которого веет уютным теплом, неспешная дружеская беседа, ведущаяся только из удовольствия, без споров, без упрямства, без нетерпимости, беседа умная и занимательная, безмятежная и приятная, какой мог бы одарить его Лоуренсо, будь он жив, - такая беседа обогащает вдвойне; и она особенно дорога, когда приходит после нескончаемых странствий и действий. Размышляя об этом, Посланец не перестает рассказывать о бурях и огромных, словно горы, волнах, рушившихся на корабли, о нелепых приказах, отдававшихся галисийским морякам, да и ему, рожденному в Понтеведре от древнего рода мореплавателей, людям моря, парням из морской гильдии, тем, кто во время праздника Тела Христова (Праздник Тела Христова - один из главных католических праздников (отмечается после Пасхи).) заставлял плясать изображения святых, коих они несли, будто те были живыми. И нелепые приказания тяжелыми могильными плитами опускались на грудь галисийцев. Но Посланец ничего не говорит о проходе Королевским каналом и о закатных отблесках солнца на дублинском причале. Быть может, собравшимся здесь ирландским друзьям, да и Декану кажется странным, что он ничего такого не говорит. Но лишь Декан вполне понимает осторожность, что движет Посланцем, когда он направляет весь свой гнев против тех, кто послал Армаду и при этом не отдал толковых распоряжений, против тех, кто в нужный момент не смог правильно осуществить или даже изменить эти распоряжения; Посланец не называет виновных, он никого прямо не обвиняет, так что никакой двурушный доносчик не сможет соответствующим образом истолковать его слова. Но они сказаны и услышаны.

    Уже поздно, и Посланец решает проститься. Он не хочет оказаться последним из гостей, чтобы кто-нибудь не подумал, что он остается с целью рассказать то, о чем ранее умолчал.

    • Я вовсе не рассчитывал, что будет так много людей, - говорит ему Декан при прощании.

    Посланец глазами выражает согласие и потом так же взглядом дает понять, что вскоре им предстоит долгий разговор.

    Он выходит вместе со своим другом врачом. Если идти медленно, а ночь приятная, то даже на коротком отрезке пути между Платериас и госпиталем хватит времени, чтобы о многом поговорить. Здесь Посланец освобождается наконец от всего накопившегося за последнее время напряжения, от груза сведений, которые он должен сообщить друзьям. Он поручает врачу передать их ирландцам и Декану. Посланец подозрительно относится к людям, собравшимся у Декана якобы потому, что "проходили мимо и решили подняться, чтобы немного поболтать. О, сколько у Вас народу!".

    Он прощается с врачом у ворот госпиталя, а луна освещает площадь Обрадойро, выходящую навстречу бескрайним просторам, словно огромное песчаное побережье, коими так богата эта страна. Из дубовой рощи Святой Сусанны доносится аромат дубов и даже как будто слышится жужжание жуков-оленей, которые в этот час наверняка еще не спят. Пройдя под аркой дворца Шельмиреса, Посланец подымается к Сан-Мартин Пинарио, поворачивает по Кампо-де-Сан-Шоан и, не доходя до Асабачерии, направляется к вратам Скорби, чтобы, также не доходя до них, войти в дом графа Монтеррея, обитель Святой Инквизиции.

    ***

    Когда он входит в гостиную, находящуюся перед его спальней, какая-то фигура поднимается ему навстречу и застывает на фоне закрытого ставнями окна. Посланец немного колеблется, но потом обнимает ее.

    • Симона, Симона, - говорит он ей.

    Она тоже обнимает его, и потом оба садятся поговорить, держась за руки.

    • Он знал обо всем, - говорит он.
    • Теперь он уже мертв.

    Позже, в постели, он наконец замечает округлый выступ ее живота, кладет на него руки и тут же в испуге убирает их.

    • Шевелится! - восклицает он.

    Симона улыбается в ответ:

    • Скоро, скоро зашевелится, пока еще нет.

    Посланец не осмеливается спросить, но Симона подтверждает его догадку:

    • Он твой.
    • Мой?!
    • Твой.

    Наступает долгое молчание.

    • Так он шевелится.
    • Нет.
    • Говорю тебе, что да.
    • Да нет же.

    Очень осторожно Посланец поднимает руку и медленно опускает ее на живот, в котором ждет появления на свет его сын.

    • Сейчас увидишь.
    • Увижу.
    • Да, да, увидишь.
    • Увижу-увижу.

    Какое-то время рука отца покоится на животе Симоны и ничего не ощущает. Постепенно Посланец начинает понимать, что еще не наступило время, чтобы ребенок определенно заявил о своем существовании, и тогда он начинает гладить живот, нежно скользя по нему рукой и разговаривая с ребенком, будто тот может его услышать. Вдруг он в испуге отдергивает руку:

    • Видишь!

    И тогда Симона кивает: ребенок впервые ударил ее ножкой. Они обнимают друг друга и с нежностью предаются любви.

    ***

    Когда Симона уходит к себе домой, он еще крепко спит. Наконец в спальню проникает утренний свет, Посланец поворачивается в постели в поисках тела любимой и, не найдя его, ощущает вдруг, что настало ему время искать приют в отцовском доме и тихо существовать в ожидании смерти, наблюдая, как растет его сын, а они с Симоной стареют; он - гораздо быстрее, чем Симона. Посланец понимает, что ему немного лет осталось жить на этом свете и что все остальное потеряло для него какой-либо интерес. По мере того как восходит солнце, он обдумывает, какой теперь будет его жизнь. Он впервые решает заблаговременно, что он будет делать. До этого дня он не желал жить прошлым или заглядывать в будущее. До сих пор для него существовало лишь настоящее. И вот теперь ему становится ясно, что существуют не только общие цели, но что в определенный момент твоей жизни, в некий переломный момент, который рано или поздно непременно наступит, появляется также и личная цель. Для него этот момент наступил. Он попросит освободить его от обязанностей Инквизитора и удалится в свое имение в Сальседо, около Понтеведры, не слишком близко и не слишком далеко от города. С ним поедет бедная безутешная вдова, которую он из сострадания возьмет себе в экономки. И его сын будет расти у него на глазах.

    Посланец не спеша встает и одевается. Затем он служит обедню в соборе, в Кортиселе, той самой часовне, куда он зашел прежде всего, вернувшись на родину после стольких лет, проведенных на чужбине; завершив службу, он завтракает в ризнице, в окружении каноников, которым он повествует о превратностях, постигших Армаду, считавшуюся непобедимой.

    Посланец весел; в это утро его покинула всегдашняя угрюмость, и каноники в изумлении внимают приключенческому роману, который он им рассказывает. Ничего похожего на то, что он говорил вчера вечером в доме Декана. Хорошо понимая, что у него за аудитория, он повсюду вводит в свое повествование неверных заблудших англиканцев, с которыми доблестно сражаются на корабельных палубах за Папу Римского отважные паладины Контрреформации. Тяжелые латы не только не тащат на дно смелых воинов короля, но, напротив, позволяют им лихо бросаться на абордаж, повисая на тросах, шкотах, вантах, карабкаться, подобно кошкам, по веревочным лестницам, размахивая мечами; а облегченные кольчуги и кожаные доспехи британских воинов тяжелы, как свинец. Тяжеловесность и неповоротливость испанских судов оборачивается в его рассказах маневренностью, а легкие, подвижные британские парусники - ведь море там не то, что у Лепанто, - выглядят неуклюжими, как старая толстуха.

    Завтрак - молоко с покрошенным в него хлебом - подходит к концу, и тут кто-то упоминает Лоуренсо Педрейру; это упоминание повергает Посланца в печаль и служит поводом для того, чтобы удалиться засвидетельствовать свои искренние соболезнования той, что была женой покойного. Он еще не сделал этого и должен сделать как можно скорее. Так он и поступает. Он направляется к дому каноника, а потом вместе с Симоной идет к его могиле. По дороге Посланец рассказывает ей о своих планах на будущее. Сияющее утро располагает к проявлению чувств, которое никогда раньше не было ему свойственно; краешком глаз, когда он думает, что на него не смотрят, он украдкой поглядывает на немного вздувшийся живот Симоны и ощущает, как неведомое ему прежде чувство незыблемости бытия переполняет его грудь. В первый раз они вдвоем, вместе идут навстречу солнечному свету. Далекими кажутся сейчас Посланцу наполненные заботами дни, предшествующие сегодняшнему. Обучение сначала в Алькале (Алькала (Алькала-де-Энарес) - город к западу от Мадрида. В Алькале - основанный в 1498 году университет.), потом в Ловайне (Ловайна - город в современной Бельгии, к востоку от Брюсселя. В Ловайне - Католический университет; основан в 1425 году.), алхимия, связь с турками, медицина, дни, полные опасности и риска, из которых нужно было выйти победителем. Много лет ведет он игру с Филиппом, обманывая его, заставляя верить, что в его лице король имеет самого верного и надежного из своих ближайших советников, - если только Филипп позволяет кому-нибудь давать себе советы. Когда он приезжает, Филипп выслушивает его, откуда бы он ни приехал, что бы ни говорил и сколько бы времени ни прошло с момента их последней встречи. Филипп выслушивает его и затем все делает по собственному усмотрению. А тем временем он, Посланец Святой Инквизиции, - как говорят, тем же занимался и Амбросио де Моралес (Моралес Амбросио де (1513 - 1591) - испанский гуманист, историк, писатель.), - осуществляет полную опись ценностей, коими обладает галисийская церковь, а также ведет расследование, цель которого - разрушить сложнейшую цепь контрабанды и торговли еретическими книгами; как и Моралеса, его не волнует то, что галисийский клир именует себя "господа такие-то", ибо это лишь одно из их отличий от королевства Кастилии; но игра, которую он затеял, опасна как никакая другая: он будет способствовать развитию сети поставки книг, выявлять ее слабые места, ее прорывы и заделывать их, как заделывают днище судна, прежде чем пустить его в свободное плавание. И теперь ему осталось совершить последнюю поездку, последнюю проверку, только одну, но, вне всякого сомнения, самую опасную из всех. Филипп в досаде приказал наложить арест на все английские суда, входящие в испанские воды, а это приведет к тому, что поставка недозволенных книг прекратится на несколько месяцев, да и потом все будет очень непросто. Необходимо оставить какую-нибудь лазейку.

    Пока же в оставшееся свободное время Посланец собирается привести в порядок свое поместье в Сальседо, чтобы Симона смогла поселиться там в ожидании рождения ребенка. Он хочет видеть, как появится на свет его первенец, его единственный наследник в доме, где жили его предки, и еще он хочет признать его своим сыном. Филиппу придется согласиться и на это, как согласился он на многое другое, как признал он Антонио Переса, сына Гонсало, пресвитера, как позволил он Лопе де Вега разгуливать по Мадриду, как вынужден он принять многие плоды того мятежного времени, в которое мы живем.

    Постепенно, не торопясь он рассказывает о своих планах Симоне, и она соглашается и принимает их. Прошение об отставке он напишет через несколько месяцев, вернувшись из своей последней инквизиторской поездки, когда контрабандная сеть, которую ему еще предстоит сплести, будет уже полностью подготовлена.

    Он проводит в Компостеле тихие, безмятежные дни; по-прежнему идет дождь. Лишь одно беспокойство с каждым днем все больше овладевает Посланцем, коварно и незаметно беря его в плен. Теперь он ждет приближения ночи с горячностью, свойственной не влюбленному юноше, но, что хуже, пожилому человеку, пылающему страстью к девушке, которая хоть и не ребенок уже, но еще не успела забыть свое детство, отрочество и только-только прощается со своей юностью. И в то же время это любовь, которую зрелый мужчина испытывает к зрелой женщине; присущие такой любви уверенность, благоразумие, а быть может, и наивность как будто не должны оставлять места разъедающим чувство сомнениям, но они все же терзают душу Посланца. Весь день знать, что она рядом, и не иметь возможности увидеть ее до наступления ночи, да и тогда тайком, украдкой, - это мука, с которой трудно смириться. Конечно, в Компостеле более чем достаточно священнослужителей, сожительствующих с наложницами, да и подобных инквизиторов хватает: яркий пример тому являет Очоа, а Муньос не пропустит ни одного двора, ни одного притона, ни одного монастыря, чтобы не напакостить; но что-то говорит Посланцу: он не должен допустить, чтобы люди поместили и его в этот список. Он не собирается осуждать своих товарищей, и он вовсе не намерен сносить харчевню, открытую у самого входа в здание суда с разрешения Муньоса неким якобы обращенным (но в душе - кто его знает?) евреем; через эту харчевню передаются вести о заключенных, которых содержат в тайных застенках. Самое большее, что он может себе позволить, - это делать вид, будто ничего не замечает, а также при случае беззлобно и не слишком настойчиво сообщать в своих донесениях о распущенности, свойственной членам суда в Компостеле, как, впрочем, и во многих других местах.

    Он не хочет, чтобы Симону сравнивали с Китерией или с теми потаскухами, с которыми тешится Муньос. Он любит Симону. Он мечтает о сыне, которого она скоро подарит ему, и хочет защитить их.

    За неделю до своего отъезда он привозит Симону в Сальседо. Он счастлив покинуть Компостелу; город покорён, по крайней мере так кажется, его добротой: ведь он дает приют и кров жене, вдове своего друга. Дело не в том, что Симона не имеет средств к существованию - у нее есть и свой доход, и тот, что ей положен после смерти мужа, - но в поступке Инквизитора люди видят нечто большее, нечто более глубокое.

    Они прибывают в поместье, и Посланец отдает четкие и строгие распоряжения относительно того, как подобает вести себя с доньей Симоной: как если бы она была его законной женой. И еще он объявляет, что ребенок, которого она носит во чреве, будет признан его сыном. Позднее, когда улягутся первые впечатления от приезда, от приема, устроенного столь долго отсутствовавшему хозяину, от вполне естественного волнения, охватившего племянниц, дочерей его покойных братьев, - девушки обрадовались возвращению мужчины: ведь он теперь возьмет на себя наконец заботы об имении, которым они управляли добросовестно, но без особого удовольствия, ибо их весьма удручала отдаленность от Понтеведры и страх провести впустую драгоценные годы (и вдруг - подумать только - как нельзя кстати спасительное появление Симоны!), - так вот, позднее он скажет им, что ребенок не его, но в то же время со всей определенностью заявит, что признает его своим, даже если он родится раньше, чем пройдет девять месяцев со времени смерти его предполагаемого отца. Племянницы принимают эту игру, они любят дядю, им дорога уверенность, которую они ощущают в его присутствии, и их очень привлекает возможность вернуться в Понтеведру и вновь поселиться в доме на площади Феррериа, над аркадами, откуда открывается прекрасный вид на монастырь, стоящий совсем близко, на вершине открытого всем ветрам холма, похожий на горделиво вознесенный парус.

    Устроив Симону, он сразу же возвращается в Компостелу; он распорядился, чтобы его оповестили немедленно, как только будет ясно, что роды близко, или как только ребенок появится на свет; приехав в Святой город, он тут же начинает готовиться к будущему путешествию и одновременно пытается навести хоть какой-то порядок в неразберихе, что царит в доме графа Монтеррея, который вот уже в течение нескольких лет занимает Суд Святой Инквизиции. Ворох разбросанных бумаг, рассыпанные карточки из картотеки, книги без обложек - все это в полном беспорядке валяется на полу, и все это нужно разобрать и уложить на полки, разместив в соответствии с неким логическим критерием, подчинив определенной последовательности во времени и пространстве. Занимаясь этим в надежде, что его трудолюбие и самоотверженность будут по достоинству оценены, он одновременно использует возможность изучить жизнь людей из наиболее знатных родов страны, их взаимоотношения, связи, характерные для них всех вместе и для каждого в отдельности. Когда отбор будет завершен, изыскания закончены и полки вновь прогнутся под тяжестью подобающим образом расставленных документов, Посланец больше чем кто бы то ни было будет знать о действительном положении своей страны, в которой в конце шестнадцатого века едва ли насчитывалось двести тысяч человек.

    Но, кроме того, воспользовавшись царящим там беспорядком, он уничтожит некоторые бумаги, доклады, доносы и доказательства, компрометирующие целый ряд лиц. В некоторых случаях он будет единственным свидетелем того, что делает; в других же он представит бумаги, содержащие свидетельские показания и улики, испуганному взору обвиняемых и, ставя себя таким образом в зависимость от человека, о котором идет речь, уничтожит их тут же у него на глазах или же отложит это до других времен, устанавливая связи другого рода, создавая иной тип зависимости, вызывая более глубокую благодарность.

    Он больше узнает о провозе книг, которые он так любит и о которых так беспокоится. В его удивительной памяти будут откладываться сведения о поведении комиссаров Святой Инквизиции в различных галисийских портах, о том, кто из них позволит за взятку доставить тюки с книгами в некоторые монастыри и в знатные дома местного дворянства. Проходят дни, и помещения суда постепенно приобретают иной вид, что вызывает враждебность Китерии, а Муньос и хранители архивов взирают на Посланца со смешанным чувством недоверия и благодарности, он кажется им странным безумцем, преступающим рамки привычного, нарушающим нормальный ход вещей. И Посланец отдает себе отчет, что именно в этом некоторые видят скрытый, а может быть, и явный смысл его деятельности. Что ж, совсем неплохо. Когда при дворе о нем пойдет речь, скажут, что он привел в порядок всю тамошнюю неразбериху. Но это и опасно, ибо не может понравиться людям, ведущим беспорядочный образ жизни. Вот он, постоянный риск, которому его подвергает жизнь. Все время нужно выбирать, решая, что именно следует предпринять, по какому пути направиться, какие дружеские отношения поддерживать, какие завязывать; и всюду есть свои "за" и "против", во всем таится опасность, тут очень легко совершить ошибку или нанести обиду. Но, может быть, именно в этом - примета зрелости: всегда идти вперед в поисках того пути, от которого жизнь пытается тебя отстранить. Быть может, это и есть зрелость: избегать тех путей, что навязывает тебе жизнь, не принимать их, а, напротив, заставлять жизнь принять тот путь, который ты наметил себе сам; не позволять, чтобы жизнь управляла тобой. Если бы это всегда было так, если бы жизнь действительно всегда управляла нами, то Посланец продолжал бы уже много лет жить в своем родовом поместье, ни к чему особенно не стремясь, волочился бы за деревенскими девками, беспрестанно меняя любовниц; а возможно, он был бы неутомимым охотником или известным обжорой или занялся бы в уединении своей библиотеки поиском сокровенных истин в книгах, подбрасывая поленья в огонь камина, предаваясь вялой грусти уходящего дня. Но Посланец захотел стать человеком, который помогает другим принять то, что навязывает им жизнь. Страшное решение, такие люди редко остаются безнаказанными.

    Посланец занимается также изучением отчетов о затратах на поездки его предшественников, чтобы не слишком отстать, но и не слишком превзойти их, и тысяча пятьсот реалов на каждого из многочисленных участников инспекционных поездок кажутся ему чрезмерной суммой; потом он высчитывает, как выражается в деньгах великолепие аутодафе; тысячи мыслей, возникающих при этом у него в голове, отвлекают его от прежних рассуждений и утверждают его в осознании наступающей старости: его начинают беспокоить деньги и он ощущает настоятельную необходимость привести в порядок свое наследственное имущество. Он непременно займется этим, но позднее, в Сальседо, когда появится на свет его сын. Теперь же он просто наблюдает, как дни с привычной монотонностью сменяют друг друга; быстро растет число прожитых дней, зато уменьшается количество тех, что впереди.

    Остаток времени он посвящает беседам с Деканом или визитам к своему другу врачу, который, непонятно почему, стал вдруг с ним неприветливым и замкнутым, а по вечерам он ходит на дружеские собрания, чтобы все видели, какой он общительный и работящий человек. Ему удается стать единственным представителем Инквизиции, которого приняли клир и светское общество Компостелы, к нему относятся с почтением и симпатией, а ему это так нужно. Когда с ним заговаривают о Симоне, он отвечает, будто не придавая никакого значения вопросу, не проявляя к ней никакого интереса и расположения, что уже давно ничего о ней не знает, но думает, что ребенок уже родился или вот-вот родится. Что-то переворачивается у него в груди, когда он говорит об этом.

    Однако его поведение приносит ему не только друзей, но и врагов. Не зная их в лицо, он постоянно чувствует их у себя за спиной и еще раз убеждается в том, что лучше бы ему оставаться незаметным; но в некоторых случаях это совершенно невозможно. И в этом владелец Сальседо тоже убежден. Как убежден он и в том, что благоразумие требует покинуть Компостелу как можно раньше: он стал слишком заметным.

    Наконец долгожданное известие приносит ему облегчение: Симона родила мальчика. Вскоре Посланец идет прогуляться по Компостеле, останавливаясь то тут то там, чтобы поговорить со знакомыми, сообщить им добрую весть и сказать, что "если будет возможность, сегодня или завтра...", "да, я поеду в Сальседо...", "где она живет у моих племянниц...", "хочу взглянуть на сына Лоуренсо, которого я буду считать своим племянником". И когда он понимает, что его исчезновение не будет воспринято ни как неожиданное, ни как излишне поспешное - "ведь она должна была родить уже несколько дней, может быть, даже неделю или две назад", - он возвращается домой и снаряжает кобылу, привыкшую к дорогам; потом он распоряжается, чтобы через некоторое время в Понтеведру выехали альгвасил и секретарь, которые должны сопровождать его в инспекционной поездке, и сообщает, что будет ждать их, вернее, сообщения об их прибытии в своем доме на площади Феррериа. И галопом пускается в путь в Сальседо.

    Через две недели Посланец получает записку - ему сообщают, что альгвасила мучают кашель и ревматизм и что ввиду сильных дождей они хотели бы, если Его Преподобие разрешит, отложить отъезд до тех пор, пока не установится погода. В своем ответе он проявляет недовольство отсрочкой и просит не слишком задерживаться, но тем не менее позволяет своим помощникам остаться пока в Компостеле. Посланец счастлив и исполнен благодарности, но прекрасно отдает себе отчет в том, какие выводы могли бы быть сделаны, прояви он чрезмерную радость или хотя бы малейший намек на радость. Ребенок полностью завладел его мыслями - мыслями старика. Он наблюдает за ним с высоты своего роста, пока тот спит в колыбели, и помогает баюкать его, когда он плачет. Он даст ему имя Мартин, Мартин Абало де Сальседо, владетельный сеньор Сальседо.

    ***

    В Понтеведре он наносит визит Шуршо Биканьо, которого, как ему известно теперь, после изысканий, проделанных в архиве, на самом деле зовут Хорхе Промонторьо; купец, итальянец по происхождению, для купца он "слишком большой грамотей" и слишком уж увлекается книгами, без всякого страха читая даже латинских классиков, что более чем странно для человека его звания; этот Шуршо Биканьо весьма приближен ко дворам Англии и Франции, а Галисия, как известно, является страной, соседней с Францией, а по морю граничит с Англией, и потому у ее причалов всегда полно британских судов, и оживленная торговля связывает ее с Ла-Рошелью. Шуршо Биканьо бежал из Ла-Коруньи, ибо там, на южных лиманах, торговля книгами идет особенно бойко, и Инквизиция чуть было не схватила его, он спасся только благодаря своему внушительному состоянию да хорошему к нему отношению местных жителей.

    Посланец уничтожил его бумаги в Компостеле, но Биканьо никогда не узнает об этом; тем более ценным было признание, сделанное купцом однажды вечером, когда на землю уже спустились сумерки и они совершали прогулку от церкви Святой Марии к церкви Святого Франциска, спускаясь по извилистой улице Скорби, а затем по соседней улице к Хлебной площади, проходя еще пятью улицами до Печной площади, через Птичью площадь, минуя Королевскую улицу, оставляя позади корзинщиков с Зеленной площади и жестянщиков с Дровяной, а затем поднимаясь по склону вверх по Торговой улице, возвращаясь туда, откуда начали прогулку. Признание было вызвано дружеским расположением и восхищением, с которым относился к купцу Посланец Инквизиции, однако он не стал ему ничего рассказывать ни о своем участии в провозе книг, ни о Королевском Воинском Ордене, к которому принадлежал - свидетельством чему была белая рукоять его шпаги, светившаяся в темноте, - ни о многих других вещах, связывавших и объединявших их. Но Посланец узнал в тот вечер, что Шуршо исповедует лютеранскую веру, и стал относиться к нему с еще большим уважением и восхищением, чем раньше.

    Проходит несколько месяцев, и зима заканчивается. Ушли в прошлое долгие дождливые дни с короткими солнечными часами, с деревьями, гнущимися на ветру, который вновь играет теперь в их кронах, слегка опушенных зеленоватой, почти что белой листвой. Душа Посланца полна тревоги: у него слишком уж много счастья; ребенок растет, к Симоне вернулась ее былая красота, так прельстившая его в свое время, так хорошо соответствующая тому, что он ожидал найти в ее душе. Симона становится прежней, она не распускает себя, не полнеет, она такая, какой была всегда и какой она навеки останется в памяти Посланца. Племянницы чувствуют, что с появившимся на свет отпрыском их связывает единая кровь, и принимают как родных и его, и его мать, к которой они относятся с уважением. Но Инквизитор неспокоен; он письмом сообщает своим помощникам, чтобы они как можно скорее прибыли в Понтеведру, иначе он сам отправится за ними в Компостелу; однако в глубине души он желал бы, чтобы они не приехали никогда.

    ***

    Через десять дней он получает известие, что секретарь очень болен, и сообщает с тем же посыльным, что более ждать он не имеет права и посему пускается в путь, дабы совершить все необходимые инспекционные поездки. Его будут сопровождать местный комиссар Инквизиции, нотариус, чиновник Инквизиции и двое полицейских Трибунала, так что он будет не один. При инспекции судов первым должен подняться на борт комиссар, сопровождающий теперь Посланца, он обязан сделать это немедленно по прибытии корабля в порт, прежде чем тот окончательно пришвартуется, а полицейские в это время будут следить за тем, чтобы никто не взошел на корабль и никто с него не сошел; первым делом комиссару необходимо выяснить у капитана, какого он вероисповедания. И только после этого они продолжат инспекцию.

    Первая инспекционная проверка проводится в порту Камбадос. Посланец отправляется в путь сразу же, получив известие о болезни своего помощника, в то же самое время узнав, что в порт зашел корабль, из-за шторма сбившийся с курса и прибитый ветром к берегу возле города, славного своими замками и добрым вином, которое стали делать здесь благодаря монахам-цистерианцам. Судно английское, и Посланец догадывается, что отклонение от курса было отнюдь не случайным: фок-мачта оснащена парусами и нет следов соли, всегда остающихся после того, как палубу заливает водой. Да, конечно, была непогода и в последние дни море разбушевалось, но не настолько, чтобы корабль мог сбиться с курса. Итак, корабль не сбился с курса, а сознательно выбрал другой курс.

    Посланцу предоставляется уникальная возможность. О его подвиге, несомненно, пойдет слух: Камбадос недалеко от Компостелы, а также от Понтеведры, и туда легко дойдут известия о его деяниях: изъято пятьсот книг. Обыск, досмотр произведены самым тщательным образом: все тюки, один за другим, осмотрены на борту, затем сняты с корабля, на пирсе осмотрены еще раз и добросовестно сверены с таможенной декларацией. Никто из купцов не выразил протест, все желающие присутствовали при проверке и могли ознакомиться с исчерпывающим описанием всех пятисот книг: произведения Лютера и Кальвина, Каноническое право в трех томах, несколько экземпляров Декретов Тридентского собора, толкование псалмов, роман Роберто Беллармино (Беллармино Роберто (1542 - 1621) - итальянский кардинал, теолог.), три тома Грасиано (Грасиано (XII в.) - итальянский монах, автор первой компиляции папских указов.)... "Suaviter in modo, fortiter in re" (Мягкий в обращении, твердый в деле (лат.).), скажут о Посланце в Компостеле, как уже не раз говорили и в Мадриде, и при дворе, в Эскориале.

    А вот чего никто не скажет, так это что со время всех последующих инспекций он больше всего будет стараться не разлить ни одного бурдюка с вином...

    • Благословен Господь, одаряющий нас этим вином, рожденным в виноградниках и политым людским потом, - будет говорить он, всякий раз произнося слова благословения, когда кто-нибудь скажет ему, что надо проверить мехи с вином. И все подумают, что это происходит от благоговения, основанного на почти что суеверном преклонении перед тем, при помощи чего совершается таинство евхаристии, - ведь Посланец всегда наклонится, поднимет и поцелует даже самую маленькую корочку хлеба, - но сам-то он прекрасно знает, что внутри больших мехов с вином спрятаны другие, поменьше, в которых под прикрытием вина, иногда даже церковного, провозятся книги в монастыри и имения местной знати.

    Никто из комиссаров так и не узнает, что Посланцу известно, через какие именно из находящихся в его ведении портов проходят запретные грузы, провозу которых в одних случаях способствует жадность, в других - халатность, почти всегда - подкуп, а подчас и жажда знаний; и еще ему известно, что большая их часть проходит отнюдь не торговым путем. Слишком много протестов поступает от торговцев, выходящих из себя по причине ущерба, наносимого товару проверками, напуганных тем, что из-за бюрократических формальностей разгрузка судов происходит очень медленно, уставших терпеть убытки из-за конфискации груза в результате удачно завершившегося поиска книг, к которым они не имеют ни малейшего отношения.

    Посланцу хорошо известно, что провоз книг чаще всего осуществляется особым способом: корабли, груженные ими, пристают в заранее оговоренных местах или же в морских просторах теряются маленькие суденышки, чтобы там, в тысяче миль от берега, в открытом море пришвартоваться к большим кораблям, в чьих трюмах находятся книги. Посланец знает, как это происходит, ему известны тайные места стоянок и люди, плетущие хитроумную сеть доставки книг как раз сейчас, когда он сам, помалкивая, ездит по южному побережью Галисии, все время отправляя подробные донесения о том, где он бывает и что делает, но он старательно избегает мест, в которых его присутствие нежелательно.

    В течение нескольких месяцев Посланец проверит наиболее значительные причалы Риас и Нойи, Байоны, Туя, Понтеведры, Виго, и там убедятся в его самоотверженности и усердии, а в это самое время окрестные монастыри и даже те, что находятся в отдалении от побережья, до отвала насытятся книгами, что придут к ним по морю; никогда еще у бернардинских и бенедиктинских монахов не было таких богатых библиотек, такого количества новых томов, наполняющих самые отдаленные уголки пьянящим ароматом свежей типографской краски. А между поездками, между разгрузками судов он спешит в свое родовое поместье в Сальседо, где ждут его растущий сын и Симона, любовь к которой не увядает.

    ***

    ... Наконец он приходит в себя. Одна из створок окна распахнулась, и ветер ворвался в комнату. Посланец кутается в наброшенную на плечи накидку и протягивает руку, чтобы проткнуть барашка длинным острым ножом. Жаркое готово. Он внимательно разглядывает его, решая, куда бы вонзить зубы, и тут же приступает к трапезе, осторожно, чтобы не обжечься. Он ест медленно, он никуда не торопится.

    ... Медленно, не торопясь, откусывая маленькими кусочками, Посланец в одиночестве съедает барашка в тиши своего пристанища в Эксе. Теперь он уже хорошо знает, что значит печаль. Позади остались багряные закаты в Камбадос, и кротость теплых вод залива Понтеведры, открывающегося взору с холма, на котором стоит его дом в имении Сальседо, и пленительная услада дождя, льющегося день за днем с небес как благословение, а может быть, как наказание. Именно поэтому его сердце пленила вода - мелкий дождь, омывающий душу светлой печалью, роса, еще не остывшая на склоне дня, - а вокруг столько света, - столько света! - что сердце не может не плакать... В этом - приятная особенность таких, как он, пантеистов; погрузившись в себя и почувствовав, что сердце их увлажнилось, они без труда проделывают тот путь, что для других почти всегда оборачивается непреодолимой мукой или медленным отказом от жизненных благ, часто так и не приводящим к желанной цели. Но теперь с ним происходит нечто другое: половина его существа устремилась по Галисийской дороге, к Симоне и Мартину, к его Земле - кто знает, почему галисийцы называют именно так, всегда с большой буквы, свою землю - Земля! - так вот, он устремился к Земле, той самой единственной Земле, к мягким влажным лугам, обласканным в этот закатный час пришедшим с моря поразительным светом, что так любят птицы, - пройдя сквозь листву берез, свет опустился на траву, отразившую тень ветра, который, пытаясь пригладить ее, запутался в ней. Другая же его половина неподвижно пребывала здесь, в земле Прованса, ошеломленная светом, одурманенная жарой, в образе и плоти человеческой, силясь вспомнить не только названия птиц, предметов, растений и холмов, всего того, что охватывает его любовь к покинутой родине - всего, что теперь оторвано от него, подобно цветущей ветви, оторванной от старого дряхлеющего ствола, - но еще и то, каким же ветром его сюда занесло.

    Обгладывая кость, он размышлял не только о быстротечности времени и неуловимости его сути, но и о тех грустных событиях, что привели его в Экс. Тысячи образов возникали в его сознании, но он так и не мог найти причины своего несчастья.

    Он вынужден был бежать, едва успев попрощаться. Он отправлялся в Байону, куда вызвал его комиссар, чтобы он помог разобраться с только что прибывшим судном, которое, следуя курсом на Ла-Рошель, вынуждено было свернуть и пристать к берегу, - причиной тому оказался сильный западный ветер, что часто готовит беду морякам у западных берегов Галисии. Бросив якорь возле крепости, судно ожидало досмотра, который необходимо было провести прежде, чем моряки сойдут на берег, чтобы скоротать в тавернах затянувшееся ожидание погоды. Посланец получил сообщение об этом, находясь в своем имении в Сальседо, и немедленно выехал, оставив записку Симоне, которая в это время была в Понтеведре у его племянниц, и поцеловав сына, игравшего в своей колыбельке с самшитовыми погремушками.

    Вскоре после его отъезда прибыл гонец от Декана. Его конь был изнурен и взмылен, так что в имении ему дали другого, и он галопом поскакал вслед Посланцу, догнав его на мосту Сан-Пайо, уже почти на другой стороне залива, неподалеку от Аркаде; тот ехал неспешным шагом, не торопя свою лошадь, спутницу всех его странствий. Окликнув его еще издалека, посыльный подъехал к нему и протянул записку Декана: "Не надо хранить книги; лучше сжечь их, пока они не попали в руки невежд. Прошу Вас даже не раздумывать". Посланец прочел записку в испуге, как будто этот приказ, это предупреждение были чем-то невероятным; будто не могли быть написаны эти фразы, ставившие его перед необходимостью бегства. Не говоря ни слова, он повернул лошадь обратно в Сальседо, намереваясь отменить все прежние распоряжения.

    Посыльный последовал за ним, по пути отвечая на вопросы, которые, будто нехотя, время от времени задавал ему Посланец. Вскоре они снова были в Сальседо. Симона еще не приехала, и Посланец, внешне сохраняя спокойствие, занялся приготовлениями к путешествию, гораздо более длительному, чем обычно. Приказ был категоричен: необходимо перебраться в безопасное место.

    Посыльный Декана уехал сразу же после того, как его накормили на кухне и он немного отдохнул после обеда. С этого момента сборы приобрели иной ритм и стали проворнее и быстрее. Самые верные слуги быстро поняли, что нужно спешить, и помогали ему во всем, так что вскоре Посланец смог снова выехать из имения; на этот раз с ним были еще две лошади, а также преданные ему люди для защиты в пути. Записка, из которой Симона узнает о бегстве, осталась у самого старого слуги из родового поместья.

    На этот раз они не переехали мост Сан-Пайо, сев на северной стороне залива, возле Вилабоа, в лодку и оставив лошадей под присмотром самого юного из спутников. Необходимо было избегать дорог.

    Гребли не жалея сил и уже к ночи разглядели очертания корабля, вырисовывавшегося на фоне мыса Байоны. Не поднимая парусов, поскольку они боялись, что их заметят с суши, они медленно приблизились, пришвартовавшись к судну с противоположной от берега стороны. Посланец поднялся на корабль и через некоторое время, перегнувшись через борт, позвал своих сопровождающих. Вскоре вся его поклажа находилась уже в трюме судна, и тогда он обнял одного за другим своих спутников; когда те были уже далеко, затерявшись во тьме ночи, корабль снялся с якоря, поднял паруса и взял курс на острова Сиес. Сильный ветер стих, и теперь слабый восточный ветерок, скользивший по чистой глади вод, легкий, едва заметный бриз вел корабль в открытое море, почти не надувая его парусов.

    Так он бежал. Послание Декана означало, что надо было спасаться бегством, и он, ни о чем не спрашивая, выполнил предписание. Теперь же, пребывая в одиночестве в Эксе, он вновь и вновь задавался вопросом: какой же дурной ветер пригнал его сюда?

    Посланец спрашивал себя, кто мог его предать, кто мог обмануть его доверие, кто допустил ошибку, и снова и снова проигрывал тысячи возможных ситуаций, которые могли к этому привести. В тиши своей комнаты он вновь задавал себе вопрос, кто мог его предать: друг детства врач, сам Декан, кто-нибудь из каноников или из людей Святой Инквизиции. Он восстанавливал в памяти все свои поездки, имена всех тех, кто был вовлечен в тайную, созданную им сеть, и, не находя никакого вразумительного ответа на свои вопросы, он вновь возвращался к неразумным и абсурдным построениям, охватывавшим все возможные варианты, отчего мучения его становились еще сильнее.

    Покончив с ногой барашка, он пододвинул кожаное кресло поближе к камину, подбросил в огонь дров и, поправив наброшенную на плечи накидку, вновь обратился мыслями к последним дням. Необходимо принять какое-то решение, он должен чем-то себя занять. С тех пор как он приехал в Экс, его жизнь стала непрерывным ожиданием и страхом себя выдать. Людей, знавших о его теперешнем местонахождении, можно было пересчитать по пальцам: один старый друг, еще с тех времен, когда он занимался в Аахене анатомией, медициной и немного алхимией; два печатника, с которыми он познакомился в бытность свою в Эксе много лет назад; возможно, кто-нибудь еще, кто слышал от этих людей о галисийце, что остановился на улице Грифона.

    Его путешествие прошло успешно, плавание оказалось спокойным, у него даже было время вспомнить путь, которым шла Армада, и ее страшное поражение. Теперь же, напротив, все обстояло как нельзя лучше, и через несколько дней он был уже в Ла-Рошели. Оттуда, с двумя взятыми из дому сундуками, располагая денежной суммой, достаточной для того, чтобы безбедно прожить много месяцев, Посланец приехал в Экс, обзаведясь охранной грамотой, которую он купил, едва ступив на землю. Ему хотелось оказаться подальше от побережья Атлантического океана, подальше от западной оконечности Европейского континента, но в то же время на перепутье дорог, которые он так любил, в таком месте, где он мог бы легко получать известия отовсюду. Поэтому он и находился теперь в Экс-ан-Прованс. Поэтому теперь он пребывал в покое и безопасности и, пребывая в покое и безопасности, продолжал размышлять о дурном ветре, что занес его сюда. Пригревшись у огня, он заснул.

    Он проснулся рано утром, окоченев от холода, и решил подождать, пока окончательно рассветет. Тем временем он разжег огонь, вскипятил молоко и выпил его, покрошив туда хлеба; он делал это со старательностью человека, которому делать больше совершенно нечего, располагающего всем временем мира для того, чтобы ничего не делать. Посланец томился от безделья, но он хорошо знал: на службе у Филиппа такое количество людей, разбросанных повсюду, что он мог столкнуться с ними в любом месте, где бы ни находился. Возможно, Экс - не лучшее место, чтобы спасаться здесь от преследования, но - кто знает? - ведь и сама причина бегства может подчас определять расположение норы, служащей для укрытия. Они этого не знали, это было ведомо лишь ему.

    Наконец стало совсем светло, и Посланец вышел на улицу, направляясь к баням, стоявшим на горячем источнике, что в конце улицы Доброго Пастыря. Ему было необходимо расслабиться, дать себе волю; произнеся мысленно последнее слово, он улыбнулся: скольким людям дана была воля по приказу, исходившему из его уст от имени Суда Святой Инквизиции; теперь же он сам решил дать волю своему телу, погрузившись в теплую воду целебного источника, и подумать о том, что ему следует предпринять в ближайшие дни. Воспоминание о Симоне и о ребенке не позволяло ему поступить так, как он давно бы уже поступил, не будь в этом мире двух существ, которые влекли его к себе с неведомой ему прежде силой. Не будь он связан ими, он давно бы уже оставил свое убежище в Эксе и вновь пустился в путь, чтобы затеряться и исчезнуть в странствиях. Он знал: это было единственно верное решение. Худшее же, что он мог сделать, - это как раз то, что он делал сейчас: затаиться в каком-нибудь месте и ждать, пока за ним придут. Постоянное передвижение обеспечивало неуловимость, трудность обнаружения. Да, нужно было бы отправиться в путь. Но что-то в нем изменилось. Хорошо зная все эти истины, те немногочисленные истины, которые позволили бы ему выжить, он в то же время осознавал, что не хочет отправляться в путь, что единственно возможный для него сейчас путь - это дорога домой. Что дало бы ему теперь новое путешествие по Европе? С каждым шагом он бы все больше удалялся от того, что более всего любил. Раньше, напротив, каждый шаг приближал его к тому, что его более всего влекло: вечное изменение, вечный вопрос, непреходящее сомнение. Теперь же главная истина ждала его в милой сердцу долине Сальседо, где было все, что он любил. И потому лишь один путь был для него теперь возможен: путь домой.

    Теплые воды вернули ему покой и умиротворение, которых лишила его эта ночь. Если в течение месяца он так и не получит известий о том, что же было причиной его вынужденного бегства, он вернется в Испанию и направится прямо к Филиппу, чтобы сообщить о своем решении: он все оставляет и уединяется до конца дней своих в имении в Сальседо... Таково его намерение.

    Он вышел из воды, оделся и прогулялся по Эксу. Когда наступило время обеда, он направился в Мануар, старинный постоялый двор, принадлежавший его приятелю, и провел там весь остаток дня до самого вечера; потом он направился к дому, зная, что ему предстоит длинная ночь. Когда он пришел, его уже ждали.

    info
    Обмен кнопками
     
    Правовая информация Авторские права Политика конфиденциальности