УКР РУС
Добавить в избранное Домой  Контакты  Карта сайта 
  • Изучение испанского языка по Скайпу
  • Объявления
  • Фотографии Испании
  • Словарь
  • Форум
  • Туризм в Испании
  • На форуме
  • Cдам квартиру в Барселоне. [clasesencasa, 19:37]
  • особенности съема квартиры в Испании [clasesencasa, 19:27]
  • снять квартиру в Барселоне и окрестностях [clasesencasa, 19:35]
  • Вибори Президента України 2014 [bombero, 01:03]
  • встречу,доставлю в аэропорт Барселоны, Жироны. [viv, 09:03]
  • Сдаю виллу с видом на море на Коста Брава, Испания [viv, 09:42]
  • Индивидуальный отдых в Барселоне . [artabash125, 13:54]
  • Пользовательского поиска

    Грифон XIV

    Много есть чему поклониться в Святом граде Сантьяго-де-Компостела. Диего Шельмирес, бывший там Архиепископом, одарил его необыкновенными сокровищами, и в один лишь день в Компостелу доставлены были мощи трех святых, что хранятся здесь и поныне; а четвертое тело осталось за городскими воротами, в церкви, носившей ранее имя Святого Спасителя, а с того времени названной именем Святой Сусанны, которая сейчас там покоится: мощи ее так и не внесли в Компостелу.

    В награду за чудесный прием пожалован был церкви сей бесценный дар - тело девушки, претерпевшей страшные муки за то, что не пожелала она выйти замуж за сына еретика Диоклетиана (Диоклетиан Гай Аврелий Валерий (243 - 313) - римский император в 284 - 305 годах. В 293 году разделил Римскую империю на четыре части (тетрархии). В 303 - 304 годах предпринял гонения на христиан. В 305 году добровольно отрекся от власти.), римского императора, эта святая, святая Сусанна.

    Мощи Святого Кукуфато, также великомученика, хранятся в раке более трех пядей в длину, двух в высоту, в гробнице, покрытой чеканной латунью и украшенной старинной узорчатой эмалью. Он был замучен в Барселоне и теперь должен благодарить доброго Шельмиреса за сырость, в которой покоятся его останки, и за тот плачевный вид, что, без сомнения, приобрели теперь его кости. То же самое происходит и со святым Фруктуосо - считается, что у него утрачена голова, но, возможно, она скрыта под множеством осколков, в которые, словно разбитый фаянс, превратились кости его; отдельно покоится и голова святого Сильвестра; останки всех четырех мучеников перенесены сюда благодаря Диего Шельмиресу. Есть здесь и другие святыни. Голова святого апостола Иакова, сына Алфеева, а не Зеведеева, также хранится здесь благодаря радению Архиепископа Шельмиреса, перенесшего ее четыреста лет тому назад из Иерусалима, как убеждены теперь все в Компостеле, вместе с шипом из Венца Спасителя Нашего; каковой шип, судя по его цвету, весьма отличается от распространенных по всему миру; он скорее походит на шип грушевого дерева, во всяком случае так свидетельствует брат Амбросий де Моралес, приезжавший по поручению короля дона Филиппа, с тем чтобы произвести учет всех Священных Даров, хранящихся в наших землях. По крайней мере так говорят.

    Именно брат Моралес прислушался к мнению местных каноников и удостоверил по зубу, что голова принадлежит святому Иакову, сыну Алфееву, а не Зеведееву: "In hoc vase aureo quod tenet ista imago, est dens beati Jacobi Apostoli, quern Gaufridus Coquatriz Civis Par dedit huic Ecclesiae. Orate pro eo" ( "В золотом сосуде с этим изображением находится зуб блаженного апостола Иакова, который Годфрид Кокватрис передал этой церкви. Молитесь за него" (лат.).).

    Но странник, завершающий здесь свое паломничество, может также помолиться перед рукой святого Христофора, привезенной кардиналом Авалосом из Германии; это величественная и прекрасная кость; страх и смятение охватывают при одной мысли о том, какому великому человеку принадлежала она. Немалое рвение проявил этот кардинал дон Гаспар, ибо привез он также семь из одиннадцати тысяч голов, светившихся некогда чистым взором одиннадцати тысяч непорочных дев. Но и другие останки - тех, кто пусть и не был святым и не претерпел великих мучении, а, напротив, наслаждался жизнью и привилегиями, которыми она их одарила, - также упокоились в святом граде Галисии: здесь гробница короля дона Фернандо Леонского (Фернандо Леонский (Фернандо II; 1137 - 1188) - король Леона с 1157 года.) и короля дона Альфонсо (Альфонсо Леонский (Альфонсо IX; 1171 - 1230) - король Леона с 1188 года.), также Леонского, отца дона Фернандо (Фернандо Святой (Фернандо III; 1201 - 1252) - король Кастилии и Леона с 1230 года.), прозванного Святым; а если чьи-то останки здесь и не покоятся, то это объясняется традицией, повелевающей, где кому должно быть; это справедливо, как справедливо и то, что истлевшее тело королевы Виоланты покоится в городе Альярисе, омываемом водами Арнойи.

    Здесь лежит и прах доны Шоаны де Кастро, той, что была супругой дона Педро, которому она подарила сына, прежде чем умереть в августе месяце года одна тысяча четыреста двенадцатого от Рождества Христова. И все это в Компостеле, в Святом граде...

    Но ревностное собирание священных останков нашим добрым Шельмиресом на этом не ограничилось; движимый рвением, он пришел к мысли о том, что следует укрыть в надежном месте мощи святого апостола Иакова, и совершил сие с таким усердием, что теперь, в шестнадцатом веке Христовой эры, одному Богу известно, где они находятся. Слишком уж утомила нашего доброго Архиепископа необходимость показывать мощи королям и принцам, которые приходили сюда со всего света, совершая Святое паломничество. Обо всем этом размышляет Посланец, возвращаясь в Компостелу.

    В типографии Васко Диаса Танко де Френегаля, короче говоря, в мастерской Танко кто-то сделал пером портрет Посланца, о котором он вспоминает без всякой нежности: породистый нос, лукавство в уголках губ; печальные глаза под нависшими веками, довольно крупные уши; дужка очков заправлена за правое ухо, куда обычно плотники затыкают уголек; воскрешая все это в памяти, он с грустью думает о том, что оказался запечатленным таким образом, и теперь уже навсегда. У него щемит в груди, он сожалеет, что не унес рисунок с собой или не разорвал его, когда это было еще возможно.

    В мастерской Танко они говорили о книгах, и теперь у Посланца есть исчерпывающие сведения и о книгах, и о тех, кто распространяет их в его стране среди тщательно отобранных верных людей. Он вспоминает об этом сейчас, по дороге в Сантьяго-де-Компостела, который уже встает перед ним на горизонте, устремляясь к небу своими четырехгранными башнями; на центральной башне, самой низкой из трех, - узорчатое круглое окно, а самая высокая, если смотреть стоя лицом к собору, - правая башня.

    Посланец уже было решил не въезжать в город Святого апостола, но что-то призывно манит его туда. Он бросает взгляд на Лоуренсо Педрейру, ставшего его другом, но лицо Инквизитора остается невозмутимым. Симона, должно быть, сейчас впустую проводит время, как это частенько случается в ее жизни. Путники въезжают в Сантьяго.

    ***

    Они направляются к площади Сан-Мартиньо, к дому графа Монтеррея, где располагается Суд Святой Инквизиции; они проходят через портал, расположенный на углу улицы Врат Скорби и площади Святого Пинарьо; это главный вход.

    Если от портала, в который они вошли, подняться по лестнице, то попадаешь прямо в зал Суда; туда же ведет и боковая дверь со второго этажа. Но чтобы попасть в комнаты, предназначенные для Посланца, нужно подняться по лестнице, ведущей от главного входа, еще на несколько ступенек, на три, не больше. Комнат немного, и они очень маленькие по сравнению с другими в этом доме, но у них есть несомненное преимущество: они расположены в отдалении от тюремных камер и отделены от них толстыми гранитными стенами, а под ними не расположено ничего, кроме конюшни и кухни с большим очагом. Над кухней Посланец устроит столовую, над закутком для дров будет гостиная, а над конюшней - спальня; в смежной с нею каморке можно будет хранить одежду, книги и документы. Окна всех комнат выходят на улицу Врат Скорби.

    Помещения, занимаемые другими чиновниками Инквизиции в этом доме, более вместительны, уютны, да и комнат в них больше, но зато они менее уединенные и независимые. Из жилища Посланца не просто проникнуть в комнаты других обитателей дома, но и те не имеют свободного доступа в квартиру Посланца. Поднявшись из гостиной по лестнице, которая ведет из кухни в комнаты слуг, можно, пройдя через дверь, проделанную в толстой стене, попасть прямо в тюремный отсек; миновав спальню Инквизитора Очоа, которую он делит с нежной Китерией, и одолев длинный, со многими поворотами коридор, можно проникнуть и в другие комнаты, принадлежащие Очоа (как видно, Инквизитор постарался обезопасить свое жилище, отгородив его самым тщательным образом от остальной части дома), а затем и в комнаты начальника тюрьмы, в тюремные казематы, в судебный зал, к алтарю Святого Духа, а затем и в подсобные помещения, познакомившись таким образом со всем этим страшным миром, что, подобно черному ворону, распростер свои зловещие крылья над Компостелой.

    Лоуренсо Педрейра прощается с Посланцем на площади Сан-Мартиньо, у самых дверей, а слуга, взяв кобылу под уздцы, отводит ее на конюшню. Каноник уже знает, что именно он должен дать отчет Декану об их поездке, а также сообщить о том, что вскорости им непременно предстоит еще одна, в которую они чуть было не отправились сегодня же, минуя Сантьяго и направляясь в Ла-Корунью; ведь им удалось узнать важную новость: из Лиссабона в сторону Англии вышла огромная эскадра, и они намеревались увидеть ее. Но поскольку на море был шторм, они решили все же остановиться в Компостеле. Ведь, судя по всему, эскадре придется искать убежища в каком-нибудь порту, и очень даже может быть, что она вынуждена будет зайти в порт Ла-Корунья. На время непогоды Посланец останется в Компостеле, будучи готовым выехать в любой момент, едва лишь море успокоится, дабы иметь возможность воочию созерцать грандиозное, величественное чудо - армаду, следующую под предводительством вновь назначенного адмирала Алонсо Переса де Гусмана (Перес де Гусман Алонсо, герцог Медины Сидоньи (1550 - 1619) - политический и военный деятель Испании. После смерти Альваро де Базана (1506 - 1588) король Филипп II назначил его командующим Непобедимой Армадой.), герцога Медины Сидоньи, знаменитого правителя, важнейшее достоинство которого состоит в том, что он племянник прекрасной Эболи (Эболи (Ана Мендоса де ла Серда; 1540 - 1592) - испанская принцесса.), доньи Аны Мендосы де ла Серда, родной дочери дона Диего Уртадо де Мендосы (Уртадо де Мендоса Диего (1503 - 1575) - испанский писатель, политический деятель.), возлюбленной Антонио Переса (Перес Антонио (1534 - 1611) - испанский писатель и политический деятель. Секретарь Филиппа И.): всем хорошо известно, что герцог лишь благодаря ей удостоен высокой чести командовать эскадрой. Посланцу очень хочется посмотреть, как плывет по морю это чудо невежества, возглавляемое невежественным герцогом, ведомое в действительности Диего Флоресом де Вальдесом - у него дурная слава среди моряков, но именно он управляет ста тридцатью кораблями, входящими в состав флотилии, на борту которых восемь тысяч матросов и девятнадцать тысяч солдат, обслуживающих две с половиной тысячи пушек. Все вместе эти корабли, должно быть, накроют море словно огромным плащом. Королевский флот сопровождают также сорок торговых судов, оснащенных артиллерией, как позднее нам расскажут хроники, да еще тридцать четыре легких судна, о которых летописи также не забудут упомянуть. Корветы, фрегаты во главе с галеоном (Галеон - большое трехмачтовое судно, снабженное тяжелой артиллерией.), да еще двадцать три клипера с боеприпасами и провиантом. Посланцу ни в коем случае не хотелось пропустить это праздничное зрелище, да вот разверзлись хляби небесные...

    О, как восхитительны были эти дни в Сантьяго! Мирно лил ласковый дождь, и Посланец отдыхал на закате дня в своей спальне, примостившись возле огромного, сложенного из серого камня и украшенного гербом графов де Монтеррей камина, в котором уютно потрескивали дрова. Когда опускались сумерки, кто-нибудь непременно заходил к нашему герою, и тогда в этих стенах произносились имена О’Рурка, предводителя ирландцев, или графа Тирона, величайшего военного гения. Посланец усердно внимал всему, но мысли его были заняты воспоминаниями о Симоне.

    С наступлением темноты, когда Лоуренсо Педрейра отлучался из дому, чтобы развлечься с какой-нибудь служанкой, Симона осмеливалась выйти на улицу и шла к дому графа Монтеррея, двери которого были открыты в любое время дня и ночи. Она входила туда твердым, уверенным шагом человека, знающего, куда он идет, и продолжала закрывать лицо краем плаща, пока не оказывалась в жарко натопленной гостиной, где Посланец ждал ее каждую ночь, хотя иногда и напрасно.

    Симона садилась рядом с Посланцем, и они долго смотрели друг на друга понимающим взглядом. Потом они шли в спальню, а много позже все та же фигура покидала дом тем же твердым и решительным шагом, каким она пришла сюда.

    В ночь, когда Посланец окончательно убедился, что погода улучшается, услада длилась дольше обычного, а прощание было нежным, как никогда. Он сказал ей, что может задержаться в дороге и чтобы она ни в коем случае не беспокоилась, если он запоздает с возвращением, ибо он непременно вернется к ней, - так оросительный канал вновь дарит воду лугу, страдающему от жажды под лучами осеннего солнца.

    На рассвете, когда после ухода Симоны прошло уже довольно много времени и в чистом воздухе наступавшего утра стали раздаваться голоса, среди которых он различил голос Китерии, рассуждавшей о том, как лучше распределить дела предстоящего дня (Очоа, голоса которого не было слышно, скорее всего, слушая ее, молча кивал), Посланец сделал то, что он делал в этот час каждое утро с тех пор, как приехал сюда, - поднялся с постели, набросал на листе бумаги небольшое послание, которое ему предстояло отправить в столицу королевства Кастилия, а затем направился к собору, где намеревался отслужить обедню, поговорить с Деканом и, улучив удобный момент, встретиться со своим другом Лоуренсо Педрейрой.

    Он сделал все, как обычно, в это утро вершины июня, не догадываясь о том, что вскоре нечто нарушит покой, которым он так наслаждался: примерно около полудня появился белокурый каноник и заявил с простодушным видом, что хочет исповедаться до обедни. Едва приступили к таинству, как он начал каяться в совершении им грехов сладострастия, распутства и прелюбодеяния. Посланец сказал, что он не чувствует себя вправе простить его и наставить на путь истины и единственное, что в его власти, - это отпустить грехи, и ничего более. На это каноник ответил:

    • Ваше преосвященство может понять меня.
    • Я не понимаю Ваше преподобие.

    Посланец в беспокойстве заерзал на табурете, и тогда каноник сказал с подкупающей искренностью:

    • Я больше не люблю Симону, возможно, я вообще никогда не испытывал к моей жене серьезных чувств, и, если кто-нибудь полюбит ее, меня это не огорчит. Я хочу, чтобы Вы знали и понимали: только поэтому я столько грешил и стал таким прелюбодеем.

    Посланец ничего не сказал, но испытал облегчение: теперь у него появилась надежда.

    • А если бы у нее был ребенок от другого?

    Лоуренсо Педрейра не медлил с ответом, но и не торопился; он заговорил не спеша:

    • Я бы воспитал его как родного, а пришло бы время - отдал его отцу.
    • Мне нечего больше сказать тебе, Лоуренсо.

    Посланец впервые обратился к нему на "ты"; потом он добавил:

    • Мне лучше уехать как можно раньше. Постарайся как-нибудь объяснить это Декану, но мне необходимо исчезнуть немедленно. И знай: какое-то время на меня нельзя рассчитывать. Но никого не уведомляйте о моем отъезде, а в случае чего скажите, что я отправился в инспекционную поездку по северным областям королевства.

    Посланец привычно совершил отпущение грехов, размышляя о том, что уготовил недавно состоявшийся Собор этой земле, в которой прелюбодеяние не считается чем-то дурным, к великому изумлению тех, по чьему приказу он сюда прибыл. В мире царит равновесие, сказал он себе, и здесь не верят, что подвергать человека пыткам - это не грех, поэтому и палачей приходится привозить сюда издалека, с юга, из Кастилии, где верят, что боль очищает и исцеляет, а огонь, убивая, отпускает все грехи. Посланец не был уверен в необходимости отпущения грехов канонику, он подошел к Главному алтарю и преклонил перед ним колени, дабы поделиться с Господом своими сомнениями. Изваянный святой Иаков улыбался ему; пилигримы проводили рукой по спине апостола и дотрагивались до венца, который застыл над его головой, не касаясь ее, как бы готовый увенчать также и пришедших издалека паломников.

    ***

    Он вошел в конюшню, и кобыла сразу же его почуяла. Посланец стал седлать ее, пряча в потайных местах сбруи бумаги, которые он всегда хранил при себе и возил с собой повсюду, куда бы ни ехал. Потом он проверил, хорошо ли подковали лошадь, так ли, как он велел, подбросил в ясли зерна, чтобы она подкрепилась перед дорогой, и поднялся к себе в комнаты, собираясь привести все в порядок: если во время его отсутствия туда кто-нибудь зайдет, то пусть не думает, что отъезд Посланца был неожиданным; итак, он приготовил все на случай длительной поездки и затем сообщил слугам, что намерен объехать монастыри. Когда он уже собирался покинуть дом графов де Монтеррей, появился Лоуренсо Педрейра.

    • Уже уезжаешь?

    Посланец доверительно взглянул на него.

    • Уезжаю, - сказал он, кивнув.
    • Подожди, я еду с тобой.
    • Ты что, с ума сошел?..

    Белокурый каноник улыбнулся и ответил:

    • Это Декан так решил, и я с ним согласился.
    • Ты хоть знаешь, куда я еду?

    Даже и теперь пресвитер-прелюбодей не мог быть серьезным:

    • Я знаю. Одно другому не мешает.

    Если с ним поедет Лоуренсо, будет легче оправдать его отъезд. Ведя лошадь на поводу, Посланец дошел с Каноником до его дома. Когда они вошли, Лоуренсо Педрейра положил ему руку на плечо и сказал:

    • Пока я седлаю коня, можешь проститься с ней.

    Посланец поднялся в спальню и нежно обнял Симону. Вскоре к ним поднялся Лоуренсо, и они втроем молча поели. Завершив трапезу, хозяин дома встал и сказал:

    • Пора в путь.

    Скоро оба всадника уже ехали по дороге в Ла-Корунью. Погода улучшалась, но было еще довольно пасмурно, и солнце с трудом пробивалось сквозь тучи.

    ***

    Июнь подходит к концу; представим себе пятьдесят судов, больших и малых, чьи шпангоуты сработаны из дубов, срубленных в дубраве короля дона Диниса (Дон Динис (1261 - 1325) - португальский король и поэт; внук короля Альфонса X.), а бимсы - из старых каштанов, проделавших долгий путь из далекого Коуреля вниз по реке, до самой Маурейры; быть может, одна-другая доска на каком-нибудь корабле обязана своим происхождением ореховой роще в Ребордечао, а некоторые помнят лигурийские или андалузские леса; паруса, что трепещут на реях, вытканы из льна, произрастающего на полях Лусенсы в провинции Оуренсе, и пропитаны маслом, добытым из орехов Эстремадуры (Эстремадура - историческая область на западе Испании, у границы с Португалией.). И все, все эти корабли прибывают сейчас в Ла-Корунью.

    Сначала в бухту Парроте заходят самые быстрые корабли, отплывшие из Лиссабона три недели назад; их ведет герцог Медина Сидонья - его подарила морю красавица Эболи, быть может в награду за что-то, о чем сейчас уже никто не помнит и что лишь она одна хранит в памяти. Вот входит в порт "Сан Мартин", флагманский корабль, уставший сражаться со штормовым ветром, прибившим его к берегам Финистерры (Финистерра (лат. конец земли) - мыс на северо-западе Галисии. Крайняя западная точка Европы.), где ему пришлось провести четыре дня в ожидании следовавших за ним судов, груженных провиантом и пресной водой. С наступлением дня подходят и остальные корабли, полсотни кораблей, которым Ла-Корунья оказывает гостеприимный прием. Другие корабли, не такие быстрые, но лучше управляемые, так и не рискнули войти в бухту. Возле острова Марола ветер гнал их на безмолвные скалы и разворачивал на Сисаргские острова, так что Башня Геркулеса (Башня Геркулеса - скала неподалеку от города Ла-Корунья. Здесь, согласно древнегреческим мифам, Геркулес совершил один из своих подвигов - победил трехглавого великана Гериона. На скале - башня-маяк (единственный в мире из сохранившихся с античных времен маяков). По преданию, башня была построена полулегендарным вождем древних кельтов Бреоганом.) являла им скорее угрозу, нежели защиту. Ветер постоянно менял направление, море повернуло вспять, вода убывала, и вся Бискайская эскадра под командованием Рекальде (шесть больших галер, четыре трехмачтовых и еще толком неизвестно сколько легких судов) рассеялась по морю и в течение нескольких дней боролась, как могла, с разбушевавшейся стихией, стараясь не приближаться к берегу. Рекальде хорошо знает, что, когда дело принимает такой оборот, лучше бороться с непогодой в открытом море, подальше от скал, от великолепных песчаных берегов и обширных отмелей Берега Смерти; и вот долгими изнурительными днями они все меняют и меняют курс, ожидая, когда наконец легкий и благоприятный для них ветерок не погонит их к суше.

    За их маневрами внимательно наблюдают с маяка Башни Геркулеса. С мыса, на котором расположен маяк, два священника следят за обстановкой на море, за направлением ветра, за работой лоцманов. Это Посланец и Каноник, они прибыли в Ла-Корунью в тот же день, когда выехали из Сантьяго, не теряя времени даром, как того требовала ситуация. Они знают, что, по словам короля Филиппа, предстоит выдающееся событие, о котором будут помнить века, и еще они знают, что здесь им необходимо кое-что сделать.

    С наступлением темноты священники спускаются с маяка, им уже ясно, что заход кораблей в порт пока невозможен и они проведут беспокойную ночь неподалеку от соборной церкви в ожидании известий, которые принесет наступающий день.

    Погода все еще штормовая, и Рекальде пока не решается войти в порт. Когда ему наконец удастся это сделать, он увидит, насколько пострадали корабли герцога Медины Сидоньи, хоть они и укрылись в бухте Парроте, и тогда он со всей очевидностью осознает, какие тяжелые дни довелось только что пережить ему самому, его людям и кораблям. Так случается на море, и весьма часто: по-настоящему осознаешь бедствие тогда, когда оно уже миновало, когда, глядя на другие корабли, видишь урон, которого не желал замечать на своем собственном, когда на лицах других видишь следы пережитого страха. Лишь обладая истинным умением поспорить с волнами и обмануть ветер, можно дерзнуть выйти в бурное море Финистерры, презрев коварство морских пучин и мощь штормового ветра. Это хорошо известно Лейве - ему пришлось повернуть к Вивейро, чтобы укрыться там; да, именно в Вивейро, к северу от которого угадываются за морем английские берега, укрылись десять кораблей, клиперов и шлюпок Средиземноморской эскадры; две галеры оказались в Хихоне (Хихон - город-порт на севере Испании, в Астурии.), а какие-то даже в проливе Ла-Манш, где они бросили якорь у Сорлингских островов, воспользовавшись возможностью наблюдать оттуда за бухтой Моунт и даже позволив себе роскошь захватить два вражеских корабля, что было неплохим началом, не получившим, к несчастью, продолжения. Матросы с других кораблей уверяли, что видели на горизонте Дрейка (Дрейк Фрэнсис (1540 - 1596) - английский мореплаватель, принимал участие в разгроме Непобедимой Армады.), когда шли на всех парусах при холодном попутном ветре с севера на юг, к Ла-Корунье, где в течение долгого месяца будут еще собираться суда и матросы насладятся наконец отдыхом на суше.

    Посланец и Каноник тем временем посещают пострадавшие корабли, утешают павших духом и заводят важные знакомства, которые смогут пригодиться им в будущем, когда приток новых людей сократится. А суда между тем приводят в порядок, их трюмы заполняют едой и питьем, а команды пополняют галисийскими юношами, прибывающими из земель графа Монтеррея, чтобы увидеть неведомое им доселе море; неожиданно они пугаются, преклоняя свои пики и аркебузы, которые еще недавно горделиво выставляли напоказ, перед открывающимся их взору небывалым величием истерзанной бурей армады, на глазах преображающейся и принимающей прежний вид. У многих галисийских парней, когда их облачают в военный мундир, несколько примиряющий их с вынужденной разлукой с милыми родными краями, губы растягиваются в улыбке удовлетворенного тщеславия; многие плачут, когда их разлучают друг с другом и распределяют по разным кораблям, составляющим в совокупности это чудо, порожденное несбыточной мечтой о возмездии. Галисийцы выйдут в море без своего капитана, и кто-то непременно объяснит им, что их разделили для того, чтобы перемешать с ветеранами; но ведь их так много, и все они хороши, как на подбор, так что, пожалуй, причина тут в другом: галисийцы никогда не должны быть вместе - ни вчера, ни сегодня, ни завтра; особенно теперь, в черные для короля Филиппа дни, галисийцев нельзя держать вместе: пусть сражаются в войнах, отстаивая чьи-то интересы, весьма далекие и даже чуждые им, но только порознь. В этом-то и кроется истинная причина, и ни в чем ином, ибо граф Лемос, он же граф Андраде, ведет за собой закаленных морских волков из Ла-Коруньи, моряков из Бетансос (Бетансос - город-порт к востоку от Ла-Коруньи.), белокурых и рыжеволосых, а также черноволосых, которые знают о море больше, чем кто-либо в мире, ведь в их жилах течет кровь предков, сотни лет бороздивших бурные морские просторы на краю света, куда никто не решается выйти, - так велик ужас, что внушают эти пучины всем, кто отважится приблизиться к ним. "Мы - лучшие моряки!" - этот клич часто звучит в атурушо, которым они заклинают страх, порождаемый знанием и притупляемый привычкой. "Зададим им как следует!" - кричат галисийцы, стуча деревянными башмаками по залатанным палубам, угадывая в них стволы деревьев, которые они так любили когда-то, под чьими кронами прятались, укрываясь то от дождя, то от солнца. И эти отважные моряки, которых сочли новичками, будут перемешаны с ветеранами итальянской войны (подумаешь!) и выйдут в море без своего капитана. Герцог Сидонья специально подчеркнет это в своем донесении королю, дабы тот был спокоен: галисийцы разобщены и с ними нет их предводителя, от греха подальше.

    Но среди галисийцев есть два священника, которые исповедуют и отпускают грехи, внимательно слушают, а в случае необходимости и говорят; два священника, без труда проникающие в строго охраняемые лагеря, куда поместили галисийцев, отделив их от остальных, будто они и не принадлежат к этому войску, а, напротив, являются его врагами или пленниками; будто они не на родной земле, а в неволе на чужбине. И скоро пойдут среди галисийцев разговоры о том, что все это воинство более походит на армию завоевателей, а самые мрачные и настойчивые, самые упорные и, быть может, самые смелые и благоразумные в конце концов убегут и вернутся в свои деревни, откуда их увезли, дабы приняли они участие в сем предприятии, которое, судя по всему, вовсе и не про них, коль скоро и капитана их нет с ними, и за ними следят, будто они - пленники, а после разведут по разным кораблям и бросят на произвол судьбы, это их-то, моряков из моряков.

    Не пройдет и месяца, как Посланец узнает о несчастьях, ожидающих этих людей, о бедах, от которых смогут избавиться лишь те, кто, часто не без его помощи, убежит далеко в горы, где никто не сможет их отыскать; многие будут удивлены поддержкой этого человека, которого еще совсем недавно встречали в землях Альяриса и Верина, где гремели Эдикт о Вере и Эдикт об Анафеме. Нелегкая миссия выпала на долю Посланца, и он берет клятву молчания с беглецов, признавшихся в том, что узнали его.

    Перенесенная опасность могла иметь непредвиденные последствия, и священники отнюдь не были лишними на кораблях; так или иначе, но, когда уже в конце июля все ремонтные работы были закончены, суда восстановлены, запасы провианта пополнены и флот, воспользовавшись попутным южным ветром и глубокой водой, вновь пустился в плавание двадцать первого числа, в его личном составе оказались еще два человека, которых раньше там не было: в судовом списке флагмана "Сан Мартин" под командованием невежды Медины Сидоньи числится Посланец, а Лоуренсо Педрейре, белокурому Канонику из Компостелы, повезло больше - он попал на корабль "Санта Ана", под командованием капитана Рекальде, одного из самых лучших и надежных мореплавателей.

    Флот направляется к берегам Фландрии, где его ждет Александр Фарнезе (Фарнезе Александр (1545 - 1592) - наместник испанского короля Филиппа II во Фландрии.). На флагмане Посланец получает весточку с "Санта Аны": Рекальде сообщает, что в водах бретонского острова Уэссан можно ожидать шторма, это часто случается с наступлением осени, когда с океана приходят циклоны, которые, как утверждают знатоки, рождаются в далеком Карибском море, том самом, где побывал Колумб; правы знатоки или нет, но осенью море действительно становится неспокойным, и лучше держаться всем вместе и либо зайти, если возможно, в гавань Бреста, либо вновь повернуть назад. Вместе с донесением капитана приходит письмо от Лоуренсо; из письма явствует, что канонику очень страшно, и он спрашивает себя, кто втянул его в эту авантюру. Предупреждение Рекальде оправдывается: непогода вновь разбрасывает корабли, и только двадцать девятого числа им вновь удается собраться всем вместе; Рекальде и Лоуренсо Педрейра, а с ними еще несколько человек, к своему великому несчастью, прямо в открытом море пересели на другой корабль, а "Санта Ана" нашла пристанище в зеленой тиши бухты Ог - здесь она спокойно отдохнет, в то время как остальные суда, измучившись в борьбе со стихией, застыли в ожидании у Сорлингских островов.

    Как пострадали эти корабли! Собравшись наконец вместе, они вновь направляются туда, где их ждет Фарнезе, и вот на горизонте уже появляется Плимут. Впереди по курсу, далеко на востоке, им предстоит встреча с утесами Эдистона и еще с адмиралом Говардом, который сталкивается с судном капитана Лейвы, но не может остановить его. То же происходит и с Дрейком, который упускает корабль Рекальде, и приведенная в порядок эскадра величественно продолжает свое плавание, гордясь тем, что уже не раз после отплытия из Лиссабона она бросала вызов морской стихии и вышла победительницей в борьбе с нею. Посланец приходит в восторг, наблюдая, с каким совершенством выстроены корабли движущейся по морю эскадры: одно удовольствие смотреть, как ложатся на курс суда, направляясь к проливу Ла-Манш, твердо намереваясь достичь берегов Фландрии, где их ждет Фарнезе.

    Посланец созерцает раскинувшуюся перед ним морскую гладь, не отрываясь следит за дельфинами, прыгающими вокруг судна и играющими с форштевнем: они подставляют под него свои тела так, чтобы нос корабля слегка подталкивал их, и блеск их умных глаз хорошо понятен человеку в черном - он смотрит на них, завороженный, держа руку на серебряном, инкрустированном белым перламутром эфесе шпаги, висящей у него на поясе. Дует попутный ветер, и корабли следуют строго по курсу стройными рядами, в полном соответствии с правилами навигации. Подчас порывы ветра более чем следует натягивают шкоты. В один из таких моментов на "Нуэстра Сеньора дель Росарио" сонный и, скорее всего, неопытный рулевой не может справиться с управлением, и корабль так резко отклоняется от курса, что совершенно нарушает стройность рядов. Педро де Вальдес, командующий андалузским флотом, - как видно, флотилии и капитаны есть отовсюду, но только не из Галисии, - выпрыгивает из своей каюты в кормовой части судна и опрометью бежит на бак; поднявшись на капитанский мостик, он готов накричать на рулевого, но понимает, что тот не в силах справиться с управлением; капитан бросается, чтобы схватить штурвал, но в это время новый порыв ветра накреняет корабль на левый борт, и он сталкивается с другим андалузским судном, которое, не в состоянии что-либо предпринять, бессильно наблюдает, как "Нуэстра Сеньора дель Росарио" ударяется о его корпус и теряет бугшприт, так и не дойдя до Портленда.

    Посланец наблюдает катастрофу, стоя у борта в носовой части судна, где столпилась вся команда, и улыбается пареньку из Бетансос, который очень серьезно заявляет ему:

    • У них ничего не выйдет, преподобный отец.

    Посланец видит, что лишившийся бугшприта корабль остается брошенным на произвол судьбы. Педро де Вальдес, стоя на корме, скрежещет зубами, поняв, что его бросают среди моря, а андалузский флот продолжает следовать по курсу, покинув своего адмирала. Корабли переговариваются взмахами сигнальных флажков, шлюпки бороздят море, доставляя новости и приказы. С одной из них Лоуренсо Педрейра получает записку с флагмана, от Посланца: в ней сообщается, что "Нуэстра Сеньора дель Росарио" брошена без помощи по настоянию Диего Флореса де Вальдеса, командующего кастильским эскадроном - в составе флота есть и такой, Лоуренсиньо, только галисийского нет; Диего Флорес де Вальдес дал адмиралу столь странный совет потому, что на терпящем бедствие судне следует его родственник и враг, Педро де Вальдес. Но об этом он, разумеется, не сказал Медине Сидонье.

    Уныние охватывает корабли, когда они узнают эту новость и причину, по которой судно покинуто эскадрой; смятение усиливается, когда в пороховом погребе "Сан Сальвадора", где лишь по счастливой случайности не оказалось в этот момент капитана Окендо, происходит взрыв, эхом человеческих голосов разносящийся от корабля к кораблю: "Сан Сальвадор" в состоянии победить бушующее на нем пламя, но не сможет продолжать плавание столь же достойно, как ранее. Какое-то время его будут тащить на буксире, но потом тоже бросят. Не очень-то здесь чтут законы моря, и неверным путем идет армада, допускающая такое отношение к своим кораблям, ибо позднее оба брошенных судна станут легкой добычей англичан.

    Когда мыс Портленд оказывается слева по курсу от флагманского судна и Посланец переходит к противоположному борту, чтобы лучше разглядеть землю и тающий вдали горизонт, появляются корабли адмирала Говарда и вице-адмирала Фросбишера - они идут против ветра и морского течения, а посему не в состоянии помешать испанским кораблям продолжать свое плавание столь же стройно, размеренно и величественно, как и раньше. Эти огромные платформы, прекрасно приспособленные для пехотных сражений, как показала битва при Лепанто, слишком тяжелы и неповоротливы, чтобы приблизиться к стремительно плывущим навстречу проворным английским фрегатам, которые, даже следуя против ветра, в состоянии соблюсти безопасную дистанцию.

    Посланцу становится страшно. Он думает о железных доспехах солдат, о том, как непросто будет выплыть тем, кто упадет в воду, о ветре, который может повалить весь этот лес мачт, - так сильно надувает он громады парусов, трепещущие на реях, вознесенные туда чьей-то непомерной гордыней. Посланец подозревает, что его судно подвергается наибольшей опасности, и тем не менее именно на нем он должен находиться. Ирландский митрополит каким-то образом сумел передать ему, что граф Тирон ожидает прибытия Армады, чтобы поднять восстание в Ирландии, - и тогда Посланцу предстоит выполнить миссию, возложенную на него Деканом Компостелы и Священным Воинским Орденом Пресвятой Девы Марии Белого Меча, а также собственной его совестью.

    Эскадра продолжает плавание, и Рекальде вновь спасает положение. "Большой Грифон", флагман клиперов, подвергся нападению англичан и вышел из строя - теперь галерам придется тащить его на буксире. Матросы ропщут и строят домыслы, какие суда в случае чего будут брошены, а какие - нет; недовольство особенно усиливается на кораблях, считающих себя обреченными; начинают беспокоиться офицеры; наконец тревожные известия достигают адмиральского судна; но в ответ - полное молчание. Так они доходят до острова Уайт, и здесь, уже в четвертый раз, Армада короля Филиппа оказывается без боеприпасов; остается только порох - его взяли в избытке, возможно по причине пристрастия определенной части командования к праздничным салютам, а может быть, потому, что собирались разгуливать по английской земле как у себя дома. Пока же они занимаются этим, прибыв в Кале, к скалистым берегам Кале, в двух лигах от французского порта и на расстоянии одного пушечного выстрела (что, впрочем, невозможно) от английской эскадры.

    В то время как Сеймур шел проливом Па-де-Кале, голландцы охраняли подходы к Ньюпорту, Гравелину, Слейсу, Флиссингену и Дюнкерку, где, как ожидал Сидонья, Фарнезе на плоскодонных лодках без мачт, парусов и пушек должен был противостоять этим самым голландцам, в распоряжении которых находилось сто пятьдесят галер, фильботов и вспомогательных судов под командованием Нассау Ван дер Дуса.

    У скалистых берегов Кале Посланец проводит богослужение для моряков, которые чувствуют себя совершенно беззащитными. Боеприпасов нет; Фарнезе заперт в Дюнкерке, а его советы, согласно которым сначала следовало атаковать противника, чтобы занять порты Велзен и Флиссинген, не были услышаны монархом, всегда одетым в черное, убежденным, что он получает озарение от Господа, а это одно уже является более чем достаточным основанием, чтобы не допускать ни единого изменения в планах, родившихся в его голове, которую многие считают холодной и рассудительной, ибо король Филипп верит, будто единственное различие между ним и Богом состоит в том, что Бог незрим; монарх убежден также, что не посылать Армаду к берегам Англии было бы еще хуже, нежели послать ее. Велик авторитет монарха, все склоняются перед его волей. Но теперь Фарнезе заперт в Дюнкерке, а эскадра Сидоньи не может войти в порт, чтобы освободить его, ибо этого не позволяет осадка испанских судов, на которых сейчас люди предаются молитвам, зная, что неприятель скоро получит боеприпасы из Англии и это позволит ему тут же разбить испанцев. Посланец проводит богослужение, испанцы молятся на адмиральском судне, и молитва, подобно порыву ветра, проносится по всем кораблям. О, как величественно это зрелище: в единый гул сливается мольба стольких людей, бесконечная тысячеголосая литания, прервать которую может лишь хрипота. И молитва завершается только тогда, когда горло не может уже больше издать ни единого звука. Вновь поднимается ветер. В ночь на третье августа на море вдруг возникают огненные сполохи, но это не разрывы английских снарядов, а горящие корабли. Испанцы спускают на воду шлюпки, и им удается направить корабли к берегу. Но за ними появляются еще, и еще, и еще горящие суда - это настоящее бедствие; фламандские ветераны в страхе спасаются бегством, и лишь те самые новобранцы, что совсем недавно взошли на борт в Ла-Корунье, сохраняют спокойствие; следуя указаниям Посланца, они стараются удержать свои суда подальше от песчаных отмелей Фландрии: именно туда гонит вновь разбушевавшийся штормовой ветер корабли, поднявшие якоря.

    В проливе Па-де-Кале, у белых скал "Сан Мартин" борется со стихией. К нему приближаются Лейва и Окендо и, пришвартовавшись, упрекают герцога в бездействии; они кричат матросам, чтобы те выбросили за борт этого негодяя Диего Флореса де Вальдеса. Посланец тем временем спускается в каюту Медины Сидоньи, но не находит его там; он тщетно ищет герцога по всему кораблю, наконец кто-то говорит ему, что адмирал внизу, в трюме, где он молится, дрожа от страха. Посланец спускается в трюм; он находит герцога мертвенно-бледным от ужаса, стоящим на коленях перед образком, с которым он никогда не расстается; и тогда Посланец кричит на него. Он кричит так громко и грозно, что герцог внемлет этому призыву, уступает ему и в конце концов поднимается на палубу, собирает своих людей и обращается к ним с речью. И только с этого момента в испанской Армаде устанавливается хоть какой-то порядок, корабли даже вновь выстраиваются полумесяцем, но теперь это не имеет никакого значения, поскольку сражение заканчивается и делать уже особенно нечего. О Вальдесе больше ничего не слышно. Посланцу и галисийским морякам теперь становится легче.

    Наконец-то направление ветра благоприятствует Армаде и помогает ее кораблям сняться с песчаных отмелей Фландрии; Посланец советует герцогу Медине дать морякам урок, который запомнился бы им навсегда; тот соглашается и приказывает вздернуть на рее одного капитана, дабы весь флот видел, что ожидает трусов. Жизнь девятнадцати других спасена, возможно благодаря вмешательству того же Посланца, но, быть может, просто потому, что было бы слишком большим риском лишиться капитанов в том положении, в каком находился теперь флот: без пресной воды, без продовольствия, без боеприпасов, да еще при вновь поднявшемся неблагоприятном ветре, который гонит теперь корабли к берегам Дании и Норвегии. Именно тогда принимается решение пройти Северным морем и, обогнув Ирландию, взять курс на Ла-Корунью. Таким образом Посланец получает последнюю возможность вновь ступить на милую его сердцу землю, где его ждут.

    Какой ветер, Боже, какой ветер, слишком сильный для этих парусников, привыкших к безмятежности Средиземноморья! Страшная битва инфантерии находит свое продолжение в этом пустынном Северном море, таком далеком, таком далеком, что страшно даже подумать о широтах, которых достигли испанские корабли. Но сейчас море понемногу стихает.

    Посланец теперь человек известный на флагманском судне. После происшедшей трагедии у него появились жестокие враги, они бросают на него косые взгляды и спрашивают себя, откуда у него столько морских знаний, откуда берется его невероятная предусмотрительность. Не следует успокаиваться, говорит он матросам, за этим затишьем вновь придет буря. Сейчас они плывут среди серебряных, сияющих удивительным металлическим блеском вод, наслаждаясь покоем и тишиной, но неожиданно налетит ветер и унесет их далеко-далеко, этот шальной ветер Северного моря, и он сможет погубить то, чего не успели погубить англичане. Кто же он, этот хмурый колдун с вечно сдвинутыми бровями, бросающий вызов ветру и приводящий в восхищение моряков? Временами казалось, что именно он отдает распоряжения на флагманском судне, и выходит это у него совсем неплохо, потому что дела никогда еще не шли так успешно.

    Английский флот прекратил преследование, перестал гнаться по пятам за Армадой, устав играть в маленькую собачку, докучающую большому, неповоротливому старому псу, и предоставив морю, этой бескрайней первозданной стихии, окончательно расправиться с испанцами. Об этом были оповещены все корабли. Сигнальные флажки взмывали и опускались, передавая сообщения на странном языке перекрещивающихся знаков, в причудливой пляске жестов, которая в иной ситуации и при меньшей опасности могла бы вызвать смех у новичков. Три карраки (Каррака - тихоходное транспортное судно.) Средиземноморской флотилии пренебрегли предупреждением и отстали от остального флота. Четыре дня спустя их сочли затонувшими. Их унесла буря, во время которой страшный ливень хлестал со всех сторон, лил как будто не только сверху, ко и снизу, и еще не срубленные мачты исчезали под водой. Вместе с карраками ушел и "Большой Грифон", головное судно клиперов, и еще несколько парусников из его отряда. И эти недотепы собирались покорить Великобританию! В своем простодушии они не смогли предвидеть, что Ирландия их не поддержит, что Фарнезе не сможет выйти им навстречу со своими полками, что ветер и море будут к ним столь враждебны. Лучше бы им оставаться дома. И только те, кого Медина Сидонья называл зелеными новичками, оказались способными правильно понять происходящее, взять верх над неистовой пляской волн да потом еще плясать самим под мелодичные звуки волынки.

    Галисийцы теряют терпение. Они знают, что море еще разбушуется, а советы Посланца, к которым они, несомненно, прибегнут, не спасут их ото всех бед. Кто-то, осмелев, говорит, что надо выбросить за борт всех этих отважных полководцев, прославившихся во Фландрии, Италии, Франции, Германии и оказавшихся столь же неопытными на море, сколь надежными они были на суше; из-за их несостоятельности шторм уже отнес многие корабли к самой шестьдесят восьмой параллели, и погибших судов становится все больше и больше. Но Посланец на это не соглашается, и тогда они решают сменить корабль, оставить флагман и перейти на борт "Коронованной крысы", которой командует Лейва. Они делают это в заливе Голуэй, неподалеку от острова Акилл.

    ***

    Что-то необычное происходит на кораблях Хуана Мартинеса де Рекальде, адмирала Бискайской эскадры, - ведь все, кроме сынов Галисии, идут со своими капитанами - и на кораблях Алонсо де Лейвы, командующего Средиземноморской эскадрой. Многие корабли, уцелевшие в сражении с англичанами, разбились о скалистые берега Ирландского моря, и, пока Сидонья продолжает плавание по направлению к Ла-Корунье, суда этих двух моряков, бискайца и итальянца, берут другой курс. Первый поворачивает к юго-западным берегам Ирландии, а второй - к северу этого крутого скалистого берега, где они натыкаются на рифы и садятся на мель. Посланец пытается убедить Лейву, что следует остаться там, но безуспешно; тогда они пересаживаются на "Герцогиню", но в самом конце августа западный ветер вновь вынуждает их причалить к берегу. На этот раз в бухте Лохрос, в заливе Донегол.

    Ужасны бури, что приносит западный ветер. Лейва попытался направить корабль прямо в море, но носовую палубу стало так заливать водой, что он решил все время менять галс, подставляя волнам то правый, то левый борт, чтобы море само вынесло "Коронованную крысу" к берегу, в тихую бухту. Когда бухта была уже близко, гигантская волна вдруг опрокинулась на корабль, и рулевой выпустил из рук штурвал, который завертелся как бешеный. Лейва бросился к штурвалу и получил сильный удар в ногу. Поэтому, едва они причаливают, капитана относят в горы и разбивают лагерь на холме подальше от берега, где Лейва остается в сопровождении тысячи своих людей и команды нескольких судов.

    Едва ступив на землю, Посланец исчезает. Переходя из деревни в деревню, из замка в замок, он собирает людей, которых считает своими друзьями и соратниками.

    ***

    А что же случилось с Лоуренсо Педрейрой, благополучным белокурым каноником, который принял сан священника, состоя в браке, и поплатился за это лишь небольшим штрафом, поскольку был человеком знатным и состоятельным? Он пересел на "Сан Хуан де Опорто", которым командовал Рекальде, быть может самый великий из всех моряков, бороздивших когда-либо океанские просторы. И довелось увидеть Лоуренсо Педрейре, канонику из Компостелы, закаты солнца и на Шетландских островах, и на полуострове Керри, куда занесли морские течения лишь три судна из тех двадцати семи, коими командовал сей славный капитан; они бросили якорь у Бласкетских островов, и священник к тому времени был болен и подавлен, он устал наблюдать, как не имевшие никакого понятия о море люди (а таковых на кораблях, что отправил в Северное море печальный, вечно одетый в черное муж, было большинство) навязывали свою волю прирожденным морякам, заставляя их брать такой курс и совершать такие маневры, которых не допустил бы ни один здравомыслящий человек. Лоуренсо Педрейра устал отпускать грехи бездыханным телам, что отправлялись на дно морское, и судно при этом всегда совершало один и тот же маневр, к которому он постепенно привык: крен на правый борт, когда бросали труп. Он невыносимо устал. У них оставалось еще двадцать семь бочек вина, но совсем не было пресной воды, хлеб кончался, остальные припасы вышли. Каноник устал; он был похож на мачту корабля, которая уже не в состоянии держать парус, как, должно быть, не в состоянии были сделать этого и руки тех людей, что на других судах достигли наконец берегов Кантабрии (Кантабрия - историческая область на севере Испании, на побережье Бискайского залива (в настоящее время это провинции Бискайя и Сантандер).), но так и не подняли парусов, - настолько измучены и истощены они были; и разбились они о скалы, которых им удалось избежать у берегов Ирландии. И погибли.

    Никто из ирландцев не поспешил на помощь судну. Двурушник Вильям Фицвильямс, вице-король на службе Английской короны, да будет проклята всякая память о нем, препятствовал любым попыткам помочь испанцам. Он отказал Рекальде, просившему его о помощи, и приказал зарубить всех, кто посмел приблизиться к испанскому капитану. Именно он заставил ирландцев, принявших у себя испанских моряков, выдать их, именно он приказал обезглавить испанцев; он, вице-король, наместник королевы Англии.

    Рекальде все же удалось раздобыть воду и съестные припасы, и он взял курс на Ла-Корунью. Лоуренсо Педрейра был печален и подавлен, его душа настолько исполнилась скорби, что он надумал умереть, едва достигнет земли. Он видел, как бессмысленно гибли люди, он был свидетелем абсурдных приказов, которые приходилось выполнять, хотя ситуация никоим образом того не требовала, и теперь он призывал корабли с галисийскими капитанами и матросами уже не к битвам, не к борьбе с англичанами, а лишь к собственному спасению; он говорил, что они должны выжить, чтобы когда-нибудь еще бросить свой гордый клич, который ветер разнесет по благоухающим дубравам: "Мы - лучшие моряки!" Но этого не случилось. Ветер смерти уносил галисийцев, словно опавшие листья; они один за другим гибли на кораблях, которыми неумело, беспомощно и бездарно руководила невежественная спесь командиров гвардейских полков. Иногда делались кое-какие записи, по которым можно будет восстановить некоторые имена и события, но никто не вернет жизнь ни одному из галисийских моряков, ни одному из парней Монтеррея или Лемоса, никто не вернет жизнь Лоуренсо Педрейре, который умер от горя, едва ступив на родную землю. Он скончался вслед за отважным мореплавателем Рекальде, и тело его на кобыле Посланца перевезли в Компостелу, чтобы там похоронить.

    Симона приняла его и оплакала без любви, но с должным почтением и, быть может, даже с нежностью, хотя сердце ее принадлежало другому, как другому принадлежало и дитя, которое она носила во чреве.

    ***

    Дороги Ирландии полны беглых людей. Нельзя сказать, что ирландцы совсем не дают им приюта, но это недалеко от истины. Несомненно одно: здесь всем заправляет предатель Фицвильямс. Люди из Галисии, хорошо знающие, что происходит с кораблями, которые ночью садятся на мель у Берега Смерти, ищут убежища лишь у тех, кому они могут доверять, но при этом все же не доверяют им полностью. Поэтому именно им в большей степени, чем остальным, удается выжить в землях Коннота, куда в поисках командующего О’Рурка приходит и Посланец сразу после того, как ему удается бежать из Тикорнелля, где старик О’Доннел приказал прикончить всех изнуренных и голодных людей, которых удалось схватить. Посланца же спасло его одеяние священника, знание местного языка и, наконец, хитрость. И теперь он здесь, он встретился с командующим О’Рурком, который помогает пострадавшим, о чем потом вспомнят в Лондоне, предъявив ему это в качестве одного из обвинений после доноса вице-короля Фицвильямса.

    Командующий О’Рурк называет Посланца братом, и они вместе направляются к холму, где разбил лагерь Лейва (Лейва Антонио де (1480 - 1536) - испанский военный деятель; воевал в Италии.). О’Рурк собирается говорить с ним от имени командующего Тирона, великого предводителя ирландцев.

    Они входят в палатку, где итальянский сын дона Антонио де Лейвы говорит на сладкозвучном итальянском наречии, жалуясь на острую боль в ноге. Посланец представляет их друг другу и переводит с одного языка на другой с поражающей всех присутствующих легкостью. Он свободно переходит с итальянского на ирландский, с ирландского на испанский или английский, потом на французский и даже на галисийский, обращаясь к какому-то лоцману, который, казалось, начинал уже забывать язык своей любимой земли.

    • Вы и ваши люди должны остаться здесь и помочь нам в нашей борьбе с англичанами, - говорит О’Рурк Лейве, и всем известно, кто стоит за его словами. Но Лейва сомневается и недоверчиво отвечает:
    • У меня нет на этот счет указаний от моего короля Филиппа, да хранит его Господь.

    О’Рурк настаивает:

    • Указания есть, они у Тирона, я сам их видел!

    И тогда Посланец просит, чтобы они втроем остались наедине: то, что они собираются обсуждать, слишком серьезно и важно, а вокруг слишком много народу. В течение нескольких часов из палатки раздаются взволнованные крики, так что люди ирландца начинают уже беспокоиться, и только в сумерках выходят наконец от Лейвы ирландский командующий и галисийский священник.

    Ранним утром Лейва спускается к берегу и поднимается на борт "Гароны". Он направляется на север Ирландии, желая встретиться с предводителем Тироном, чтобы тот подтвердил услышанное от тех двоих, которым Лейва все же недостаточно доверяет; но близ замка Данлюс, у Большого Гиганта, его ожидают рифы, судно терпит крушение и уходит на дно со всеми, кто был на борту. Какое ужасное несчастье!

    ***

    Узнав о трагедии "Гароны", Посланец понимает, что делать ему здесь больше нечего. Его давнишняя, обретшая было новое дыхание мечта о том, чтобы соединить судьбу его маленькой, зеленой, такой милой и подчас грустной земли с судьбой Ирландии, такой же зеленой и столь на нее похожей, снова ускользает от него, словно вода сквозь пальцы; кратким воспоминанием остается лишь ощущение обновленной свежести тени, в которой она скрывается. Но это был поистине прекрасный сон. Если бы помощь, о которой шла речь, была действительно оказана, то в значительной степени благодаря Посланцу, и он был бы вознагражден в тот долгожданный момент, наступление которого могло бы задержаться еще на долгие годы, но он умел ждать: он знал, что подобные совместные действия порождают по-настоящему братские отношения. Впрочем, теперь они оказались окончательно разорванными.

    Посланцем овладела печаль. Несколько дней он бродил словно неприкаянный, с отсутствующим видом. О’Рурк предложил ему свое гостеприимство, но Посланец предпочел затеряться в окрестностях лагеря, где он часами напролет наблюдал, как бьется о прибрежные скалы море, или предавался созерцанию неспешного полета чаек. Затем он занялся помощью тем, кто, оставшись на берегу, пытался скрыться от преследований предателя Фицвильямса. Сходство с жителями Коннота позволяло Посланцу появляться и пользоваться доверием там, где другому это было заказано; его дар владения многими языками выручал его в таких случаях, когда кого-нибудь другого уже можно было бы считать мертвецом.

    Через несколько дней, когда он полностью осознал последствия гибели Лейвы, Посланец подумал, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается и что здесь ему делать уже нечего. Это была уверенность, которую он испытывал и в другие трудные моменты своего достаточно долгого жизненного пути. Уверенность, позволявшая ему оставлять позади целые куски своей жизни, не испытывая при этом угрызений совести, ибо он твердо знал, что предыдущий жизненный цикл уже завершен, в прошлом ничего не осталось и все ждет его впереди, в самом непосредственном будущем, сегодня же, сейчас же.

    Возможно, такая жизненная позиция помогала ему не оставлять слишком глубоких следов, браться за новое дело и выступать в новом обличье по прошествии определенного количества лет, начиная с того времени, когда его происхождение позволило ему отправиться на учебу в зарубежные университеты, задолго до того, как король Филипп строжайше запретил это, дабы уберечь свои владения, и не только территориальные, от проникновения ереси. Но именно еретические воззрения были той областью, где наш герой чувствовал себя особенно хорошо, ибо именно тут билась живая мысль. Было и нечто иное, что постоянно влекло его к непрерывному действию, к вечному беспокойству, что бросало его из стороны в сторону, от одного занятия к другому, из одной страны в другую.

    В Аахене от старого маэстро Везалия он узнал древние тайны алхимии и постиг науку анатомирования. Затем он связался с турками и передал им взятку, с помощью которой император купил содействие и откровенность одного вероломного паши, того самого, что положил начало роду Мендоса-Гранада: Мендоса, потому что так звали маркиза, следившего по приказу императора за пашой, Гранада - поскольку именно в этом городе паша скрыл свое предательство, приказав задушить гарротой тех, кто присвоил себе императорские деньги. В Эксе будущий Посланец занимался организацией пересылки книг в страну, из которой он был родом, и посещал такие порты, как Ла-Рошель, доступ к коим обеспечивал ему его тогдашний ранг дипломата. Видимо, еще в ранней юности он познакомился с амстердамскими типографиями, когда в надежде заработать несколько флоринов он тайно посещал печатную мастерскую Иоганнеса Йансеониуса, беря листы для корректуры, которую он делал с быстротой, выгодно отличавшей его от других переводчиков: он мог поразительно бегло читать изображенный в зеркальном отражении текст, и от его внимания не ускользала ни одна опечатка, редкая синтаксическая ошибка не была им исправлена, а запятая не проставлена. Именно работа в типографии Иоганнеса Йансеониуса определила то занятие, которому он посвятит большую часть своей достаточно долгой жизни. Из этой мастерской выходили тома, которые потом продавались в Италии, Англии, Испании, Германии и даже Франции. На стене помещения, куда складывали ожидавшие отправки книги, - сразу за залом, где стояли печатные станки, подальше от комнатушки, в которой печатники склонялись над матрицами, а воздух был пропитан запахом свежей типографской краски и скудного заработка, - так вот, на стене склада висели списки произведений, запрещенных в этих странах, дабы избежать отсылки книг, могущих оказаться контрабандным товаром и нанести урон делу, чего старый Иоганнес никак не мог допустить.

    Эти списки давали хорошую пищу для размышлений. Прекрасно понимая, какие преимущества сулят ему в будущем его происхождение и образование, Посланец решил следовать примеру тех бюргеров, с которыми познакомился в Амстердаме, - они давали деньги на занятия философией евреям, жившим в гетто, руководствуясь единственно стремлением улучшить этот мир, ничего не ожидая взамен, испытывая истинное наслаждение от сознания того, что все это стало возможным лишь благодаря их деньгам, их уму, их осмотрительности. Общество, в котором они жили, содрогнулось бы от ужаса, узнав об их тайном благоволении наукам, об их деятельности, способствующей разрушению тех самых ценностей, что, собственно, и составляли основу их высокого положения; но сами-то они, судя по всему, относились к этим ценностям весьма скептически. Подобные добродетели приходят к человеку с возрастом и формирующимся с годами скептицизмом, а Посланец повзрослел очень рано. Он использовал скептицизм как своего рода гигиену ума, позволявшую ему сохранять ясность и гибкость мысли. С тех пор он был твердо убежден, что единственная пропасть, разделяющая мудрецов и простых людей, - это язык, на котором они изъясняются; и он решил заполнить эту пропасть словами - множеством слов, миллионами слов, всеми теми словами, которые ему удастся собрать. И вскоре рядом со списками запрещенных книг появились подробные описания галисийских портов, через которые можно было провезти контрабандным путем крамольные книги, обруганные брошюры, сомнительные трактаты. Описание портов сопровождалось указанием на размер взятки, необходимой, чтобы завоевать снисходительность тех, кто отвечает за борьбу с контрабандой, наиболее удобные места продажи и имена подходящих для этого дела людей.

    В течение какого-то времени все шло хорошо, но однажды, когда будущий Посланец пришел в типографию за очередной корректурой, ему преградила путь кучка испуганных работников: кто-то разгромил мастерскую, разбив все топором; говорили, что виной тому был испанский студент, которого и имени-то толком никто не знал. Посланец больше не вернулся в типографию, но его чудесная память сохранила названия, написанные на листах, что висели на стенах склада, имена капитанов судов, маршруты, которыми они следовали, а также имена тех, кто за деньги готов был пропустить контрабандные книги.

    ***

    Все это вспоминал Посланец, плывя по Королевскому каналу в направлении Дублина, оставив позади озера Лох-Ри и Лох-Эрн, может быть самые красивые в мире. Он покинул порт Слайго в заливе Донегол, куда ставший ему уже другом О’Рурк привез его, чтобы представить Гугу О’Нейлу, графу Тирона, с которым Посланец уже несколько лет состоял в тайной переписке, со времени очередной неудавшейся попытки овладеть Ирландией.

    Тесными были узы, связывавшие Посланца с зеленой Ирландией, так напоминавшей ему пейзажи родной Понтеведры; многие имена соединяли его с освободительной борьбой этой страны, борьбой, которую, как он боялся, можно было уже считать окончательно проигранной; это были такие имена, как Стакелей, побывавший в свое время в Вивейро, а также на конных ярмарках в Ортигейре, а затем нелепо погибший в Алькасер-Кебире, помогая неизвестно по какой причине войскам португальского короля дона Себастьяна; как О’Доннел, властелин Тикорнелля, которому удалось захватить Донегол, твердыню бенедикткиских монахов; как Джеймс О’Хейли, архиепископ Тюэмский, - с ним Посланец познакомился в Компостеле...

    Имена всплывали в памяти Посланца, а вода канала несла его вниз по течению, и он знал: эти замыслы никогда уже не смогут осуществиться и нужно найти им какую-нибудь замену: король Филипп, упрямый как мул, движимый одному лишь ему ведомым Божьим Промыслом, вновь решил использовать галисийцев в своих целях и бросить ирландцев на произвол судьбы.

    Когда миновали Маллингар, луна стояла высоко в небе. Столь же высоко, сколь низко пал духом наш старый заговорщик, наш старый поверженный заговорщик, созерцавший сейчас берега из глубины ирландского суденышка в надежде на покровительство О’Рурка, которое тот обещал ему, пока он не сядет на корабль в Дублине, чтобы, пройдя проливом Святого Георга, оставив позади Ирландское море, направиться наконец к берегам далекой, все более далекой Галисии.

    ***

    Посланец повержен и подавлен; он знает, что ему уже не суждено больше карабкаться по реям, подставляя лицо соленому морскому ветру, бросаясь в авантюры, в которых известно лишь начало и никогда не знаешь, что ждет тебя впереди; он понял это еще на пути во Фландрию, когда на них обрушился штормовой ветер, море стало враждебным, а удача отвернулась от них. Он понимает это и теперь, когда, натерпевшись страха, они обогнули наконец острова Силли, которые некоторые называют Сорлингскими, и взяли курс на порт Вивейро. Позади остаются залив Бантри, мыс Карнсор, а также мечты, с которыми предстоит проститься навсегда. Ему еще ничего не известно ни о судьбе Лоуренсо Педрейры, ни о сыне, что носит во чреве Симона, но зато он хорошо осознает, что начинает испытывать усталость. Он понимает это по возникшему в нем с новой силой влечению к его любимой стране - так усталый вол бредет в стойло на исходе дня, когда все вокруг теряет очертания, тая в дымке ложащегося на землю тумана. Посланца влечет к себе уютное тепло Симоны, ее стройное тело, поздняя любовь старого сердца, влюбленного в слово.

    info
    Обмен кнопками
     
    Правовая информация Авторские права Политика конфиденциальности