УКР РУС
Добавить в избранное Домой  Контакты  Карта сайта 
  • Изучение испанского языка по Скайпу
  • Объявления
  • Фотографии Испании
  • Словарь
  • Форум
  • Туризм в Испании
  • На форуме
  • Cдам квартиру в Барселоне. [clasesencasa, 19:37]
  • особенности съема квартиры в Испании [clasesencasa, 19:27]
  • снять квартиру в Барселоне и окрестностях [clasesencasa, 19:35]
  • Вибори Президента України 2014 [bombero, 01:03]
  • встречу,доставлю в аэропорт Барселоны, Жироны. [viv, 09:03]
  • Сдаю виллу с видом на море на Коста Брава, Испания [viv, 09:42]
  • Индивидуальный отдых в Барселоне . [artabash125, 13:54]
  • Пользовательского поиска

    Флоту быть

    ФЛОТУ БЫТЬ!

    РОДНОЕ ПРОШЛОЕ

    "Память сохранила в моей душе воспоминания о родной деревне не суровые,

    а, скорее, нежные - цветущие заливные луга, аромат свежего сена.

    Родился я 24 июля 1904 года на Севере в суровом краю трудолюбивых

    людей, сдержанных и добрых, в крестьянской семье. Деревня Медведки,

    раскинувшаяся в низине между речкой Ухтомка, впадающей в Северную Двину, и

    густым вековым лесом, находилась в 25 километрах от города Котлас и была

    оторвана от всего мира. Старики рассказывали, что деревню назвали Медведками

    потому, что когда-то давно возле ее околицы бродили медведи да волки. Так,

    наверное, и было.

    Новые дома стали строиться на горе. Туда постепенно переселялись все из

    старой деревни. И наша изба стала мала для разросшейся семьи. Она простояла,

    очевидно, полсотни лет. Выстроена была еще моим дедом из толстенных бревен.

    Такие рубленые высокие дома с подклетями строились в дореволюционной

    северной стороне.

    Мне было четыре года, когда наша семья переселялась на другое место, в

    новый дом. Отлично помню день переезда. По старому обычаю, все двинулись к

    новому дому, неся с собой нехитрый скарб - кто что. Я нес помело и замыкал

    шествие. Мне сказали, что на помеле должен сидеть домовой, который всегда

    живет где-то под печкой и в день переезда последним покидает старое

    пепелище. Я ехал на длинном шесте, как на коне, не без робости, но и не без

    детской гордости.

    Годом позже, весной, наша речушка Ухтомка настолько разбухла от

    половодья, что однажды прорвала плотину и разрушила деревенскую мельницу -

    кормилицу окрестных крестьян. Это запомнилось на всю жизнь. Взрослые

    побежали туда. Дети и подростки тоже бросились к мельнице. Все были поражены

    увиденным. Еще вчера там был большой пруд, к берегу которого мы, маленькие,

    боялись даже подойти близко, а теперь можно было увидеть лишь речку Ухтомку,

    прижавшуюся к одному берегу, да отдельные лужи-озерки, в которых оставалась

    вода. Мы бежали туда за старшими ребятами, проваливаясь по колено в жидкую

    грязь. В озерках осталось много рыбы - щук, карасей. Вот и охотились за ней

    старшие ребята. Способ ловли был прост: мутили воду ногами, перемешивая ее с

    илом, рыба бросалась к берегу, тут ее и хватали и "старые" и "малые". Целую

    неделю мы бегали туда, пока взрослые не починили плотину и не восстановили

    мельницу.

    Очень хорошо запомнился сенокос. Это был праздник для всех, а для нас,

    мальчишек, особенный. Все жители деревни собирались на сенокос. Женщины

    заготовляли продукты, пекли пироги. Девушки брали лучшие платья, парни -

    гармошки. С каким удовольствием перебирались за Северную Двину на больших

    лодках - карбасах - устойчивых, с широким днищем и несколькими веслами! На

    них перевозили все: и лошадей, и телеги, и скарб. Дунет ветер, приподнимет

    короткую крутую волну, нагонит тучу - девушки и женщины переполошатся, а

    озорные гребцы норовят поставить свою посудину лагом к волне, чтобы сильнее

    качнуло. Нам, мальчишкам, хорошо и весело.

    Перебравшись на другой берег, первым делом начинали строить шалаши. Для

    этого выкашивали траву, ставили колы от ивы, переплетали их душистой травой,

    оставляя небольшой лаз. На ночь залезали туда. Лаз закрывали сеном - это

    спасало от комаров, а в жаркую погоду там было прохладно.

    Мужчины косили, женщины и девушки ворошили сено граблями и собирали в

    копны. На долю ребят выпадало возить свежее ароматное сено и водить в ночное

    лошадей.

    После ужина молодые веселились. Всю ночь играла гармонь, пели песни.

    Утром вставали рано. Пожилые ворчали на не выспавшуюся молодежь, с трудом

    поднимавшуюся на работу.

    А если погода портилась и шли долгие дожди, взрослые уезжали в деревню

    • работы там всегда было много. Тогда мы, ребята, оставались одни. Раздолье!

    И дожди нипочем.

    Вечерами собирались у костра и пускались рассказывать кто что мог. С

    огромным вниманием слушали мы наших дедушек, которые тоже не уезжали в

    деревню и часто коротали с нами ночь у костра. Они рассказывали нам легенды

    о нашем крае. Особенно интересны были сказы о Северной Двине, о Тотьме с ее

    храмами на берегах Сухоны, похожими на корабли с колокольнями-мачтами,

    плывущими по реке. Оттуда тотьменские мореходы и землепроходцы отправлялись

    на восток через студеные моря, добирались до берегов Америки. Они были среди

    тех, кто в 1741 году открывал Аляску, кто потом ставил первые избы в

    Калифорнии. Слушали мы и об Архангельске, куда приходили большие корабли и

    пароходы из других стран, о Соловецком монастыре, о том, как отцы и деды

    ездили туда поставить свечку за выздоровление или просить прощение за грехи,

    прихватив с собой десяток аршин холста в пользу монахов.

    У меня от таких рассказов замирало сердце. Я поражался всему и мечтал

    повидать свет, дальние страны, но об этом я боялся сказать даже своим

    сверстникам. В ту пору каждый день приносил что-то новое, приоткрывая окошко

    в большой мир.

    Крестьянская жизнь приучала нас к труду с малолетства. Отец мне

    запомнился только больным. Я как мог старался помогать матери. Ей с двумя

    малолетними сыновьями и отцом, который в поле работать не мог, приходилось

    нелегко,

    Ходил я по грибы, ягоды. Особенно любил собирать рыжики - у нас их

    обычно солили на зиму целыми кадками. Мать часто поджаривала их с картошкой,

    притомив в русской печке. Я очень любил это кушанье. Из ягод больше всего

    собирали бруснику. На зиму ее тоже замачивали в большой кадке. Чтобы

    заполнить кадку до краев, потрудиться приходилось на совесть. Этой наукой

    овладевали все наши деревенские мальчишки задолго до школы.

    Всеми крестьянскими работами занимались мать и брат Савватий, тремя

    годами старше меня. Помнится, как отец сокрушался, что Савватию соха не под

    силу, и мечтал купить ему плуг. Когда плуг был куплен, отец повеселел и, с

    облегчением вздохнув, сказал: "Вот теперь я спокоен, с землей сынок

    справится".

    Никогда не забуду, когда соседка, горестно глядя на меня, сказала: "Иди

    домой". Я сразу почувствовал, что случилось что-то непоправимое... "Умер-то

    не вовремя, в самую страдную пору", - услышал я, входя в дом. Умер мой отец

    Герасим Федорович летом 1915 года. Похоронили его на кладбище в пяти

    километрах от нашей деревни.

    Меня решили отдать "в люди". Вместе с матерью я зашагал по шпалам в

    Котлас. Мать упросила хозяина чайной у речной пристани, купца Попова, взять

    меня в услужение. Я должен был мыть посуду, прибирать кухню и не заходить на

    "чистую" половину. От этой работы у меня осталось неприятное воспоминание.

    Вечером я засыпал, когда нужно было еще работать, а рано утром меня будили,

    когда очень хотелось спать и глаза не открывались. К счастью, работать в

    этой чайной мне долго не пришлось. Скоро меня позвали на "чистую" половину к

    горожанину, очень похожему на моего отца. Это был мой дядя Павел Федорович.

    Он сказал: "Нечего тебе тут торчать, поедешь со мной. Собери вещички и

    приходи на пристань, поедем в Архангельск, будешь жить в моей семье,

    помогать по хозяйству и учиться".

    С неба свалилось невиданное счастье. Я воображал, как поплыву вниз по

    Северной Двине на одном из больших и красивых пароходов, ожидающих у

    пристани. Но дядя провел меня мимо этих пароходов к сходне, брошенной с

    колесного буксира "Федор" прямо на песчаный берег. Мы прошли в каюту.

    "Поедем до Шенгурска без барж, а там подхватим одну - и быстро будем дома",

    • сказал дядя.

    Я с удовольствием расположился среди буксирных тросов и кип льна на

    широкой расплющенной корме. Так началось мое первое в жизни дальнее

    плавание. А что же? И верно, дальнее для меня плавание, первая отлучка от

    родного дома в далекий Архангельск, о котором я много слышал в деревне и

    куда в тайных мыслях помышлял попасть.

    В памяти остались сочувствующие мне матросы, блеск работающих шатунов

    паровой машины и ее натруженное дыхание, шлепанье колесных лопастей и

    продолговатая гиря на конце длинней веревки - ее метал в воду с носа буксира

    матрос, выкрикивая какие-то не понятные мне слова, к которым внимательно

    прислушивался капитан. Позже я узнал, что матрос измерял лотом глубину реки.

    Семья у дяди была большая - два сына и три дочери. Все они учились в

    гимназии. Встретили меня радушно. Павел Федорович очень любил детей,

    устраивал нам веселые праздники. Жили мы дружно. Часто в дом приходили

    торговые моряки, рассказывали о плаваниях, а в год перед революцией я

    услышал от них и о страшных германских подводных лодках, выпускающих из-под

    воды в торговые суда смертоносные мины.

    Ходил одну зиму в школу с двоюродным братом-одногодкой Федей, много

    читал, полюбил книги о первооткрывателях дальних стран. Но я понимал, что

    жить в семье даром, ничего не делая, нельзя, поэтому старался изо всех сил

    помогать по хозяйству. Часто ходил в город, выполняя мелкие поручения дяди.

    Дел с каждым днем прибавлялось, и шкоду мне пришлось бросить. Захотелось

    стать самостоятельным, устроиться куда-нибудь на работу. По моему росту мне

    всегда давали на два-три года больше.

    Поговорив с дядей и получив его согласие, я с его же помощью устроился

    в Управление работ по улучшению Архангельского порта. Меня приняли без

    больших расспросов, убедившись, что я хорошо знаю город, а стало быть, в

    состоянии выполнять работу рассыльного. Так в двенадцать лет началась моя

    самостоятельная трудовая деятельность.

    В годы первой мировой войны в Архангельск стало поступать много грузов.

    Пришлось строить причалы и аванпорт "Экономия" в двадцати верстах от города,

    у выхода в Белое море, - там можно было обойтись зимой без ледоколов. В тех

    местах приходилось бывать и мне. Так в отрочестве я все ближе подходил к

    морю. Меня даже взяли однажды на промысел рыбаки - впередсмотрящим на шхуне.

    Я выстоял на носу шхуны в шторм, не укачался, и старый рыбак похвалил: "Да

    ты, брат, и не укачиваешься! Будешь добрым моряком".

    А тут пришла одна революция, другая: я слышал споры (то громкие, то

    полушепотом) инженеров и подрядчиков в управлении. Одни были за большевиков,

    другие против. Споры эти не раз вспоминались мне, когда много позже я

    смотрел пьесу Бориса Лавренева "Разлом". "Декорации" были другие, а

    содержание - то же. Меня же в те годы интересовала только форма происходящих

    событий, в суть их я тогда не вникал. Я старался уходить на улицу, бродил по

    набережной Северной Двины или уезжал вместе с друзьями в Соломбалу, где

    можно было оказаться свидетелем необычных событий. А их в те годы

    происходило много: то рвались бочки с бензином на складах почти в центре

    города, то взорвался груженный боеприпасами огромный транспорт "Семен

    Челюскин", а потом несколько дней взлетали на воздух военные склады в

    аванпорту "Экономия". Гул далеких взрывов доносился до города, было много

    жертв. А однажды из Мурманска дошел слух о высадке там десанта интервентов.

    Так оно и оказалось. Чрезвычайная комиссия приказала экстренно начать

    разгрузку порта и вывоз боеприпасов и военного снаряжения вверх по Северной

    Двине в Котлас для отправки оттуда на другие фронты. Вывезти все в Котлас

    удалось, несмотря на саботаж и сопротивление эсеров и меньшевиков, но вскоре

    и Котлас оказался под ударом.

    Каждое лето я уезжал в деревню помогать матери и брату в поле. Осенью

    возвращался. В июне 1918 года я, как обычно, уехал домой в Медведки, а в

    июле в Архангельске высадились англичане, французы и американцы. Они быстро

    создали свою военную флотилию и устремились к Котласу. Это тогда в

    телеграмме Михаилу Сергеевичу Кедрову, участнику трех революций, члену

    Всероссийского бюро большевистских военных организаций, Ленин приказывал:

    "Послать туда немедленно летчиков и организовать защиту Котласа во что бы то

    ни стало".

    Герой гражданской войны рабочий Павлин Виноградов организовал

    Северо-Двинскую флотилию. Она вместе с Красной Армией остановила вооруженные

    суда и войска интервентов, не допустила их в Котлас, сохранила склады оружия

    и боеприпасов.

    Я знал, что в Архангельске оккупанты, что идет кровавая война за

    Советскую власть, большевиков арестовывают и заключают в плавучие тюрьмы. В

    окрестностях Котласа осенью и зимой собирали жителей деревень для рытья

    окопов. Живя в Медведках, от всего этого я был далек. Работал на мельнице.

    Осенью 1919 года я снова попал в Котлас. На этот раз мать отвела меня к

    своему брату Дмитрию Ивановичу Пьянкову, осмотрщику вагонов на железной

    дороге. Пьянков обещал пристроить меня в депо, сказал "Жди" и уехал с

    составом товарняка в рейс. А я, проводив мать в деревню, - тут же к реке, к

    пароходам. Там встретил военного моряка, только не в бушлате, а в черной

    скрипучей коже с головы до ног. Все ему о себе рассказал, получил адрес

    нужного начальника, не зная, что им и был он сам. От него я услышал добрый

    совет: идти добровольцем на флотилию. Одно только меня смутило. Начальник

    сказал: "Возьми справку о годе рождения, тебе, видно, лет семнадцать". А мне

    было всего пятнадцать. Вот тогда я и прибавил себе два года, упросив в

    сельсовете написать мне справку с 1902 годом рождения. Так я стал

    добровольцем Северо-Двинской флотилии. Мой дядя не дождался меня, но вряд ли

    рассердился - он ведь сам в прошлом был кронштадтским матросом.

    Встреча с революционными моряками определила мою дальнейшую судьбу. Как

    в другой мир попал я, готовый немедленно идти в бой. Но тот же начальник,

    весь в кожаном, усадил меня как более грамотного перестукивать на грохочущем

    "Ундервуде" секретные и совершенно секретные донесения с фронта. Только к

    концу 1919 года я выпросился на канонерскую лодку, в боевой экипаж. А 21

    февраля 1920 года советские войска вышвырнули интервентов из Архангельска.

    За это время я многое узнал о революции, о ее друзьях и врагах, о плавающих

    тюрьмах, затопленных интервентами вместе с узниками, о гибели в бою Павлина

    Виноградова, о покушении на Ленина, об убийстве Урицкого, Володарского, о

    бандах белогвардейца Орлова в Усть-Сысольске (это совсем рядом), о

    батарейцах знакомого мне острова Мудьюг, которые встретили огнем британскую

    авиаматку "Аттенитив", о расправе англичан с ними на острове, превращенном в

    каторгу, о матросе Петре Стрелкове, который вывел каторжан на материковый

    берег по сухому морю - так называли осыхающий пролив. Все становилось на

    свое место, все оседало в душе, в памяти, проясняло сознание, формировало

    взгляды на мир. "Владыкой мира будет труд!" - эти удивительные слова глубоко

    проникли в мое сердце и стали компасом на всю жизнь. Разве все расскажешь...

    Воевать много не пришлось: весной советские войска освободили от

    интервентов Архангельск. Северо-Двинская военная флотилия выполнила свою

    задачу, ее расформировали, но нас, молодых матросов, оставили продолжать

    службу.

    Помню, как бывший ораниенбаумский стрелок Алабин водил нас строем по

    улицам Архангельска и учил старым флотским песням. "Пиллерсы, бимсы ломая,

    мостик и борт разрушал..." - пели мы, налегая на каждое слово, подчас не

    понимая его значения. Незаметно прошли отведенные на строевую подготовку

    шесть месяцев, и нас направили в Петроград. В это время открылась

    подготовительная школа (она размещалась в бывшем Гвардейском экипаже) для

    поступающих в военно-морское училище. Меня зачислили на самый младший ее

    семестр. С моим образованием - три класса церковноприходской школы - на

    большее рассчитывать не приходилось.

    На склоне лет с особым чувством вспоминаешь молодость, когда был полон

    энергии, когда сил хватало, даже с избытком, на все, когда происходящее с

    тобой и вокруг тебя представлялось необычайно интересным, а завтрашний день

    сулил еще больше. Должно быть, потому так памятны курсантские годы.

    В конце 1922 года из подготовительной школы меня перевели в

    военно-морское училище. [В 1922 году училище командного состава флота было

    переименовано в военно-морское училище. В 1926 году училищу присвоили имя

    Михаила Васильевича Фрунзе, а в 1936 году оно стало Краснознаменным

    (награждено Почетным революционным Красным знаменем ЦИК СССР). В 1939 году

    училище переведено в разряд высших учебных заведений - прим.ред.] В том же

    году состоялся первый выпуск молодых красных командиров.

    Рассчитанное в прошлом на шесть рот кадет и гардемаринов, училище

    свободно размещало теперь четыре небольших курса.

    Более двух с половиной веков назад, 14 января 1701 года, когда выход на

    морские просторы стал для России настоятельнейшей необходимостью, был издан

    указ, в котором говорилось: "В государствии... быть математических и

    навигацких, то есть мореходных и хитростно искусств учению..."

    Навигацкую школу, которая должна была готовить людей "искусных в

    кораблестроении и мореходстве", Петр I организовал в Москве. Затем ее

    перевели в Петербург и переименовали в Морскую академию.

    Размещалась академия сперва в доме Кикина. Позже на этом месте

    построили Зимний дворец. В середине XVIII столетия академию перевели в

    двухэтажный дворец фельдмаршала Миниха, где и застала ее Октябрьская

    революция. К тому времени академия называлась Морским корпусом. В его стенах

    получали образование потомки именитых русских дворян - оплот царского

    самодержавия. Февральскую революцию они встретили враждебно: 17 марта кадет

    и гардемаринов пришлось разоружать. В мае в здании Морского корпуса выступил

    Владимир Ильич Ленин. Он рассказал питерским трудящимся об Апрельской

    конференции РСДРП(б).

    После Октября в классы бывшего Морского корпуса пришли бывалые матросы,

    участники революции и гражданской войны.

    Ко времени моего поступления в училище были уже утверждены программы

    нормального трехлетнего обучения.

    Итак, моя мечта - навсегда связать свою судьбу с флотом - обрела

    реальность. Желтое здание бывшего Морского корпуса стало моим домом. Не

    сразу привыкли мы к этому новому для нас жилищу. Посудите сами. В спальнях

    на спинках кроватей еще красовались аккуратно выведенные белой краской

    титулы графов и баронов. И вот вместо потомка родовитых баронов Ливенов сюда

    пришел простой крестьянин.

    Даже учебники сохранили имена бывших владельцев. На некоторых оставили

    свои автографы внуки или правнуки известных русских флотоводцев, например Г.

    И. Бутакова. Это лестно. Но кому-то попался учебник по навигации с надписью

    Колчака. Помнится, мы гадали: не адмирал ли это Колчак, который в дни

    Февральской революции командовал Черноморским флотом, а в годы гражданской

    войны стал отъявленным врагом молодой Советской Республики?

    Зато тетради нам выдали новехонькие. На обложке было напечатано

    стихотворение Д. Бедного:

    ...Он молод, но уже зубаст,

    И коли что, врагу он сдачи даст,

    Нам Англия грозит,

    Что ж, это нам не внове,

    Учитесь, моряки, и будьте наготове...

    В те годы лорд Керзон в своих нотах действительно угрожал Советской

    Республике, и Демьян Бедный, воспользовавшись этой темой, посвятил свое

    стихотворение Красному Флоту.

    Курсантов в училище было немного - на нашем курсе около ста человек.

    Большинство помещений пустовало. А когда мы приходили на обед, то

    заполнялась лишь половина огромного вала Революции. В этом зале иногда

    проводились собрания партийной организации всего Петрограда. А по

    понедельникам устраивались концерты с участием известных артистов. "Люди

    гибнут за металл..." - не раз гремел там бас Ф. И. Шаляпина. В зал Революции

    вела картинная галерея, где были собраны бесценные творения русских

    маринистов. Мы подолгу останавливались перед такими полотнами Айвазовского и

    Боголюбова, как "Чесма", "Наварин", "Афонское сражение", "Синоп",

    рассказывающими о былой славе русского флота.

    Надо прямо сказать, что исторические живописные полотна играют в

    воспитании молодого поколения немалую роль.

    При училище был свой музей. В десяти его комнатах разместились модели

    всех типов кораблей, начиная от гребных, кончая последними новыми судами.

    Ведал музеем преподаватель военно-морской истории и минного дела Гроссман.

    Старый опытный минер, влюбленный в свою профессию, он имел один недостаток:

    читая лекции по минному делу, непременно переходил на собственную биографию.

    Так и шутили над ним: "Сейчас будет минное дело, или биография Леонида

    Гроссмана".

    Позже, когда Военно-морской музей перебрался в здание бывшей Фондовой

    биржи (где находится и теперь), все модели кораблей передали туда.

    Остался в памяти компасный зал. Длинный классный коридор расширялся в

    этом месте, и здесь на полу была выложена паркетом компасная картушка со

    всеми тридцатью двумя румбами. Вот на эти румбы в свое время и ставили

    провинившихся кадет. Старый обычай пытались перенести и на нас, курсантов,

    но не получилось. Однако кое-кто из моих товарищей все же успел отстоять там

    в часы увольнений. "За тихое учение и громкое поведение", - шутили мы.

    Об отмене традиции "стоять на румбе" жалеть не следует.

    А вот "звериный" коридор упразднили напрасно. В нем на стене во всю

    длину висели изображения различных зверей, которыми некогда украшались носы

    парусных кораблей. Это напоминало о прошлом нашего флота, было как бы

    кусочком военно-морской истории.

    Много лет спустя, когда я однажды посетил училище, тогдашний его

    начальник Ю. Ф. Ралль спросил меня: - А помните "звериный" коридор? - Где же

    он?

    Оказывается, в борьбе нового со старым его уничтожили: звериные головы

    кому-то не понравились.

    Руководили нашим училищем в те годы главным образом бывшие офицеры

    царского флота. Все они, за очень редким исключением, доказали свою

    преданность Советской власти, трудились честно, самоотверженно.

    Начальником училища был вначале Е. Ф. Винтер. Он очень любил строевое

    дело и охотно водил нас на все парады. Но его маленький рост. не очень

    гармонировал со статными курсантами первой роты, что огорчало Винтера.

    Это был энергичный и способный человек. К сожалению, он прослужил

    недолго: тяжело заболел и умер. Нам, молодым, так и не удалось ближе узнать

    его. Я лучше знал его брата - Б. Ф. Винтера, много лет проработавшего в

    системе военно-морских учебных заведений. Он известен на флоте как герой,

    отличившийся при ликвидации диверсии на крейсере "Аврора". Обезвреживая

    "адскую машину", Борис Францевич потерял несколько пальцев.

    После смерти Е.Ф.Винтера начальником училища стал Н. А. Болотов, тоже

    старый офицер, в годы гражданской войны связавший свою жизнь с партией.

    Николай Александрович несколько лет командовал училищем и оставил о себе

    добрую память.

    Заместителем начальника училища был некий Г.И.Шульгин. В царское время

    Шульгин принадлежал к особо родовитому дворянству, но волею судеб ему

    пришлось преподавать будущим красным командирам штурманское дело. До сих пор

    помню его высокую, военной выправки фигуру. Шульгин был немногословен,

    предельно строг, аккуратен и до самозабвения любил порядок в классе. Его

    раздражала малейшая оплошность дежурного. Войдя в класс, он обычно не

    садился, а сразу же начинал лекцию. Если вызывал кого к доске, не имел

    привычки помогать тому; коль курсант не отвечал, сухо бросал ему: "Садитесь"

    • и ставил двойку.

    Скольких командиров проводил на флот за долгие годы службы начальник

    учебной части училища, старый опытный штурман царского флота М. М. Безпятов.

    В молодости, повредив ногу, он вынужден был уйти на береговую службу. Михаил

    Михайлович читал нам астрономию и навигацию. Жил он при училище. С самого

    раннего утра и допоздна его можно было видеть в классах.

    Безпятов был одинаково строг с преподавателями и курсантами. Соберет,

    бывало, учебный совет и начнет выговаривать своим коллегам за невысокую

    требовательность в классах. Дело в том, что некоторые преподаватели не

    осмеливались в те годы причинять неприятности - ставить двойки бывшим

    морякам, героям гражданской войны. Что руководило ими? Не знаю. То ли

    боязнь, то ли уважение к заслугам героев. Во всяком случае, педагоги

    старались натянуть, как говорится, троечку. Но Михаил Михайлович был

    неумолим. Однажды на учебном совете (как представителю от курсантов мне

    пришлось присутствовать на нем) Безпятов начал:

    • Господа! - Так обращался он к коллективу даже в 1924 году. - Что

    значит сорок с сорока минусами? Все недоуменно посмотрели на него. - Вот я

    тоже не понимаю, что такое три с тремя минусами.

    Оказалось, что математик Ремерт поставил кому-то тройку, сопроводив ее

    тремя знаками "минус". Даже при всей мягкотелости Ремерта курсант, видимо,

    заслуживал только двойку. Но у преподавателя не хватило духу поставить эту

    оценку. Вот он и вынес соломоново решение- оценил его ответ на тройку с

    тремя минусами.

    Мне приходилось бывать у Безпятовых на квартире. Свело меня с этой

    семьей несколько необычное обстоятельство. Возвращаясь как-то из увольнения,

    я увидел, что во дворе училища упала пожилая женщина. Я помог ей подняться и

    проводил до дверей квартиры. Это была жена Безпятова. Михаил Михайлович,

    наспех поблагодарив меня, стал трогательно ухаживать за супругой. А наутро,

    словно бы извиняясь за некоторую суховатость, проявленную накануне, выразил

    сердечную признательность.

    Потом Безпятовы пригласили меня в гости. Я чувствовал себя у них

    несколько стесненно. Выручили альбомы, в которых хранились фотографии

    неизвестных мне офицеров старого флота с погонами и эполетами на мундирах.

    Хозяин показал и корабли, на которых он плавал.

    Жаль, что Безпятов недолго преподавал в нашем классе.

    Общеобразовательные предметы нам читали маститые профессора Петрограда.

    Мои однокашники до сих пор помнят одного из них - математика Ляскоронского.

    Он отлично знал свой предмет. А так как все мы были слабы в математике, то

    помимо программных часов он давал нам дополнительные уроки по вечерам.

    info
    Обмен кнопками
     
    Правовая информация Авторские права Политика конфиденциальности